Rambler's Top100
2009-06-18
Татьяна_Синцова

Татьяна_Синцова (Санкт-Петербург)
О себе 

Дикие ирисы
Рассказ

      Настоящего нет. Я живу воспоминаниями. Плохих воспоминаний не храню - я их вычеркнула. В моём прошлом прячется кувшин с живой водой – и я из него пью. Раздвигаю вуаль, она похожа на марлю, которой мама затягивает окна, чтобы не слетались мухи, и путешествую по детству. Там длинный тёмный коридор, и в конце него – солнце. Я заряжаюсь от солнца, потом живу две-три недели, смеюсь, прикалываюсь иногда. Силы меж тем уходят - кап-кап – как кровь в песок…
      Я – вампир? Но я пью своё прошлое, не чужое.
      Оно кисло-сладкое на вкус и пахнет березовыми почками, пыльцой и соком спелых травинок – я люблю их грызть. Еще красным клевером. За домом глубокий овраг, поросший белым и красным клевером, но белый мне почему-то не нравится. Я валяюсь – в красном. Моё детство - солнечные пятна. Или вспышки? Как будто дождь, дождь – и вдруг ясный день, и ты его помнишь от самого утра и до дымного вечера. Из леса выползает холодный туман и крадется вдоль песочниц, качелей, подъездов и круглых клумб с однолетними георгинами.
      - Тоня, домой! – зовет меня мама. Она выглядывает в форточку.
      - Иду! – мы прощаемся, уговаривая друг друга «выйти завтра пораньше».
      - Я за тобой зайду!
      - И я!
      - Давай, ты первая заходи.
      - Ага…
      - Идете вы, наконец?!..
      Завтра-завтра! Ура! Завтра будет целый длинный день с полуденной жарой, играми «в город» за вострухинскими сараями, ловлей шмелей, стычками с мальчишками, которые непременно принесут молодую гадюку в бутылке из-под кефира, кормлением Галкиной черепахи – её привезли из далекого Ашулука. Никто не знает, где этот сказочный Ашулук, но все знают: там стреляют. В начале лета военный городок уезжал на стрельбы и вернулся с черепахами, удавами и огромными светло-зелеными арбузами. Скорее бы завтра!..
      - Ну, что пойдем? – набычив голову, смотрю я на подруг. 
      Галка кивает, а Люська – мнется:
      - Вообще-то…
      - Струсила? – на меня часто нападает беспричинная храбрость, из-за которой я попадаю «в ситуации». Так было всегда.
      Завтра мы идем в поход.
      С утра строим «город» изо мха – мы корпим над ним третий день и ободрали весь мох за сараями страшного Вострухина – у него кролики, и он гоняет нас за то, что портим лес и суём нос, куда не следует, а после обеда…
      После обеда мы встречаемся за оврагом и идем к линии – так называют железную дорогу, а потом!.. Потом – страшная тайна. О ней нельзя говорить. Все это будет завтра. Люська кивает – ей стыдно, что такая малявка, как я, не боится - и соглашается:
      - Ладно.
      - Тогда пока!
      Я ужинаю молча: думаю про тайну.
      - Что это с тобой? – спрашивает мама. Она знает меня, как облупленную: когда я сосредотачиваюсь - быть беде. Врать нельзя. Я обжигаюсь жареной картошкой – на ужин у нас часто картошка с солеными грибами, выловленными широкой маминой ладонью из эмалированного ведра – и бубню:
      - За овраг завтра пойдем…
      - Смотрите там! - говорит мама строгим голосом и тут же забывает про меня, потому что нужно топить титан и стирать. Я смотрю, как бьются о стекло коричневые бабочки, похожие на моль, слышу, как жужжат за марлей комары…
      Мою ноги и прыгаю в постель.
      Завтра – большой секрет. Никто не знает, что будет завтра. Одни мы с Люськой – знаем! В прихожей стучат сапоги – это пришел отец. Мама смеется. Кормит его оставшейся картошкой. Гремят тазы, скрипит чугунная дверца титана. Пахнет березовыми дровами. Они трещат. «Полотенце давай!», - весело кричит отец. «На трубе висит», - недовольно отвечает мама, но я знаю, что она улыбается. Я тоже улыбаюсь. Руки становятся вялыми, голова плывет, потолок качается, кружатся стены. Почему так хорошо? Потому что будет завтра!..

      - Что ты молчишь?
      - Я не молчу – думаю.
      - Что тут думать? Приезжай, давай. Три дня праздников…
      Люська зовет меня в наш городок, в который я поклялась не возвращаться. Правда, это было давно... 
      - Слава встретит на станции. Чего ты? 
      Ни-че-го. В окне дрожат голые тополя. Странная осень: пришла в один день и смахнула лето, как объедки после пирушки, и вот уже пахнет снегом, и в лужах – битое зеркало.
      - Господи, да нет его здесь! К родителям не приезжает. А второй раз женился, так вообще дорогу забыл.
      - Мне все равно, - быстро отвечаю я, Люська хрюкает в трубку:
      - Вот и давай! Посидим, поболтаем. Чего по телефону-то?
      Воспоминания, которыми я живу, отдаляются от меня. Умом я понимаю, что ехать – не надо, а сердце плачет в подушку, и каждую ночь мне снятся рыжий песчаный овраг, мягкий клевер и полосатые шмели, перепачканные пыльцой. 
      - Я… перезвоню.
      - Ага, - хитрая Люська понимает, что я решилась.
      «Нет его там, - говорю я себе. – Он женился, у него молодая жена, которой даром не нужен заросший овраг».  

      «Съезжу на денек», - малодушно думаю я, и, чтобы отвлечься, принимаюсь гладить. Белья немного. Перед глазами лютики и темный влажный мох, из которого мы строили город с башнями. Не получается забыть.

      - Мама, как Светочка?

      Света – моя дочь, васильковые глазки. Я вышла замуж случайно и… поздно. Никто не брал. Да я и не рвалась. Посватался один электрик с работы – мама сказала: «Иди, Тося, мужик надежный», - я и пошла. Мне двадцать восемь, ему – сорок пять. Лысый, маленький, рассудительный. Его тоже не брали. «Вот и встретились… два одиночества». Все бы ничего, да мне вступило: «На Власова похож». На генерала, который Родину предал. Только тот, говорят, высокий был, а мой – как воробышек. У него еще очочки кругленькие были - «для близи». Начнет рассуждать: «Тосенька, в этом году ванную обложим, в будущем - туалет с кухней. Плитку будем брать чешскую…» Считает, считает – у него тетрадочка была, куда он расчеты записывал. Я слушаю, а в голове звенит: «На Власова!» Потом привыкла. Света родилась – не до того стало. Иногда… самой смешно: начнет… приставать, я как вспомню про того генерала, разулыбаюсь - краска в лицо. Он спросит: «Хорошо тебе?» «Ну, да, - скажу. – Нормально». А сама губы кусаю – лишь бы не рассмеяться! Такая проза…. Сушь, скука. Во мне все умерло. Это потому что - без любви. Света в школу пошла – ему пятьдесят три стукнуло. Приходит как-то дочку забирать, а учительница: «Вы Светин дедушка?» Потом извинялась. А за что? 

      - Да не волнуйся ты – у нас все нормально. Утром ходили в парк, сейчас блинчики печем…
      - Бабушка мне плеер купила!..
      - Балуешь ты её. Мам, я к Люсе съезжу. На денек, в понедельник вернусь…
      Мама молчит.
      - Чего это ты надумала? – в голосе её тревога.

      Мама тоже боится Энска. Это из-за отца. В Энске они были молоды и счастливы. Потом мы переехали в Город, и через год отец ушел к другой женщине. Мама увяла в один день – как я сейчас. Квартиру разменяли, и нам досталась большая однокомнатная, но – в Пушкине, в старом фонде. Я вообразила себя Ахматовой – одинокой, покинутой. Задыхаясь, бродила вдоль царскосельских аллей, прудов, трогала пальцами статуи, садилась на скамейки, обсаженные кленами. Топтала траву и, тиская перчатки, читала чужие стихи: «Девушка пела в церковном хоре…». Кажется, писала свои – не помню. В Пушкине время течет медленно, но для меня оно - побежало. Лучше бы совсем остановилось. Я окончила экономический институт и стала работать бухгалтером. Специальность скучная, прозаическая. Спасалась в пушкинских аллеях, но не спаслась – прилетел мой воробышек и склевал: «Иди, Тося, мужик надежный». Очочки, тетрадочка с расчетами, дебет – кредит, подколотые чеки. Одна радость – Светочка.
      Когда он умер, не плакала.
      Стояла молча. На поминках узнала, какой он был ценный работник: ответственный, осторожный, хозяин слову. Его любили сослуживцы. Как сейчас помню: они нахваливают, а у меня подлая мысль: «Свободна, наконец!» Думала, навсегда в моей жизни очочки и расчетами, а судьба вдруг подарила шанс. Ох, и нехорошо мне было! Получалось, я смерти его радовалась, но я ведь не думала о ней, пока он не умер, не мечтала…
      На девятый день все же всплакнула: Светочка-то – без отца!
      Сиротинушка.
      Как-то разом всё вернулось: Пушкин, парки, Ахматова. Прогулки, охапки полевых цветов или кленовых листьев по сезону. Однажды брожу в Александровском, мосток перешла – упала в траву, засмеялась: хорошо! Наплевать, что мне сорок. Я всё та же рыжая отчаянная девчонка, которая ловила тритонов и строила замки изо мха! Весёлая молодая сила проснулась во мне, и я поняла, что навсегда. «И зимой, и летом небывалых ждать чудес, будет детство где-то, но не здесь!» Я больше не прятала глаз, и мама однажды спросила испуганным голосом: «У тебя кто-то есть?» «Есть!» – блестели мои глаза, а губы успокаивали: «Что ты! Что ты!..»

      Меня ждал Энск. Я это знала с самых поминок. Как у пьяницы – в кабак, у меня одна дорога. Мне больше некуда возвращаться. Радость ушла, оставив слёзы в подушку: кто меня ждёт в этом Энске?! Мне сорок, и я могу носиться по оврагам, кормить черепах и играть в «казаки-разбойники» только в воспоминаниях!

      - Ничего не надумала. Успокойся ты, мама. Съезжу на денек. Сто лет у Люси не была…
      - Ну, смотри, - говорит она печальным голосом: ей жаль счастливой молодости. - Когда едешь?
      - Послезавтра. Не драматизируй! Я ещё забегу к вам, продуктов привезу…
      - Ничего нам не надо, - она кладет трубку.

      У меня нет проездного. Я протискиваюсь к окошечку и, дрожа, бормочу в зарешеченный квадрат: «Мне до Энска». «Вам туда и обратно?» - не поднимая головы, равнодушно спрашивает кассирша, и я чувствую, что улетаю: я не хочу «обратно»! Хочу только «туда». «Дама, не задерживайте!» - раздраженно напирают сзади. «И обратно», - с готовностью киваю я и на ватных ногах бреду к электричке. До Энска сто пятьдесят километров. Два с половиной часа. Я схожу с ума. Чего я боюсь? Он забыл дорогу, у него – молодая жена, и сейчас они, как пить дать, на Канарах или в Турции, или где там ещё?
      Он встретит меня – и не узнает!
      Я вытаскиваю журнал: старая дура! Столько лет прошло. Он не узнает – и точка. Кроссворд не разгадывается. Солнце прыгает по вагону. Дымный туман нёсется от земли и растворяется в воздухе. 
      - Хорошая осень – тёплая.
      - Что?
      - Осень, говорю, в этом году тёплая, - повышает голос, думая, что я глухая, бабушка напротив.
      - Ах! Да…
      - Раньше на Покров и на ноябрьские всегда снег, - она поправляет вязаный берет с очками. – Цветок семейства касатиковых, четыре буквы – не знаете случаем?
У неё тоже кроссворд. 
      - Н-нет. У меня по биологии тройка…
      - А духовой музыкальный инструмент? – строго спрашивает бабушка. - Тоже четыре.
      - Горн? – втягиваюсь я…

      - Вон она, Славка! Сюда! – гремит вдоль платформы весёлый Люсин голос. – Звоню тебе, звоню…. Ну, наконец-то!
      - Я телефон отключила. Привет! Здравствуй, Слава…
      - Ой, ну ничего, ничего – не растолстела. Модная вся. И волосы копной, - рассматривает меня, как лошадь на базаре, Люська. – Одна я, как кубышка, - она смеется и оглядывается на мужа.
      - Давненько-давненько к нам не наведывалась, – грубовато чмокает меня в щеку Вячеслав теперь уже Петрович, - Загордилась, да?
      Люсин муж был десантником и на мир смотрел сквозь прорезь автоматного прицела, прищурившись. Говорит, а сам глазами - по кустам: где там враг? Пять лет назад он вышел в отставку, но привычке не изменил. Сейчас он шарил у меня за спиной по перрону и подтанцовывал, ожидая внезапного нападения.
      - Слушай, Галку вчера видела! Как она тебя ждала! Так хотела встретиться, так хотела!..
      - Девоньки, водка стынет, - Славка подталкивает нас к машине, незаметно озираясь по сторонам.
      - Ой, успеешь! …К парню своему поехала – он под Лугой служит. Хороший мальчишка. С мужем-то она разошлась, - Люська тарахтит, вываливая на меня новости Энска.
      Меня душат спазмы: я держусь за горло и киваю. Какое всё маленькое, жалкое! Дома, сараи, сосны у оврага. Вон там была клумба с георгинами – мы нарезали вокруг круги на велосах, а тут – забор с кирпичными столбами-тумбами. Господи, он казался огромным!.. А сейчас…
      - Совсем зарос! – Люся машет на заветный овраг – мы проезжаем мимо. Ей весело: подруга приехала! – Завтра сходим, вспомним молодость!
      Я оглядываюсь: плоская чаша оврага затянута кустарником и подросшим стройным березняком. С горбатого мыса свисают, цепляясь голыми корнями за пустоту, три старых сосны…
      - Это же… наши.
      - Ну да! Не робей! – хлопает меня по спине Люська. – Место встречи изменить нельзя! Завтра – в поход.
      Все наши тайны начинались у сосен: сговариваясь, мы шептали друг другу: «Завтра за оврагом!» Я закрываю глаза и ныряю в тот солнечный день, который помню до последней секундочки: три девчонки у трёх сосен. «Идем?» «Решено!» «Только не дрейфить!» - командует конопатая малявка с косичками – неужели это я? – мы топаем к железной дороге и карабкаемся вверх по Змеиной дороге к Чёрному озеру…

      - А под картошечку! – Славка приносит из кухни дымящуюся миску.
      Весь день мы не выходим из-за стола: пьём, едим, поём песни – отставной десантник играет на гитаре: «И сорвали чёрну ша-а-пку», - а мы печалимся: «С мо-о-ей буйной головы!» 
      - Всё есть, слышишь: машина, дом, сын выучен, пристроен, куда надо. Грибов насолил, клюквы в сарае зае… завались, - Славка берет меня в плотное кольцо. – Покоя в душе нет, понимаешь?..
      - Как выпьет – так давай чудить, - мигает мне Люся. – Чечню вспоминает. Брось! Играй нашу: «Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам!..» Господи, мы – живы! Тося, это – счастье!
      Я обнимаю Люську, мы плачем, поём. Хорошо, что я приехала. Прошлое – позади. Мы живём настоящим, и надо держаться немногих друзей, которые помнят твои красные цыпки на опухших руках, спутанные косёнки, кеды, а ты – их отчаянную смелость в трудный час и отвагу. Верность, преданность и любовь – лишь они держат нас на земле и делают людьми. Снежинки, как мотыльки, бьются в Люськино стекло, качаются фонари, свистит над лесом и старым оврагом печальный ветер перемен, но нам – тепло, потому что мы – вместе!..
      - Девоньки, снег!..
      - Ой, точно... Падает.
      - Спать-спать, - хлопает в ладоши Люся. – Завтра в поход!
      Мы переглядываемся:
      - Встречаемся у сосен? – любовь переполняет меня и переливается через край.
      - Не реви, чего ты? Своего вспоминаешь?
      Я знаю, что она не про «Власова». «И-горь, Игорь, Игорёк-ручеёк», - твержу я про себя, и уже не реву – тону и захлебываюсь в слезах. Десантник качает головой, кряхтит и закуривает.
      - Ладно, чего уж теперь, - вздыхает Люся, собирая тарелки. – Дураки вы оба. Идем спать…

      «Мороз и солнце – день чудесный!». Позавтракав, мы сбегаем из дома.
      - Смотрите там! – наставляет нас десантник и отправляется в гараж. – Не суйтесь, куда попало! 
      Ботинки стучат по мёрзлой земле. Мы закутываемся в шарфы, натягиваем повыше перчатки. Поворот, за ним ещё один. Мёрзлая клумба, качели, ушедшие чуть ни по притолоку в землю вострухинские сараи. 
      - Давно помер! - пыхтит, не притормаживая, Люська. 
      - Вострухин? Он кроликов разводил, помнишь?
      - Ага. 
      Асфальт обрывается, и мы бежим по жухлой, присыпанной снегом, траве к оврагу и звенящим на морозе соснам. «Прям, как маленькие!» - весело хихикает толстуха Люська, облаченная по случаю похода в необъятные джинсы и малиновый девчачий анорак. От горбатого мыса дорога уходит вверх, упирается в «железку» и упрямо ползет к Змеиным сопкам и Черному озеру. Оно не черное - синее, как сапфир, монеткой опрокинутое в расщелину, опутанное диким чубушником, черёмухой и окруженное со всех сторон топким болотом, в котором мы когда-то тонули…

      - Красота…. Все, как прежде, только деревья подросли…
      - Летом приезжай. Чего не приезжаешь? Светку в охапку – и к нам. Мы со Славкой дачу взяли…
      - Тшш. Кто это? Гуси-лебеди?
      - Они давно улетели. Бродит кто-то, - Люська садится на кочку. – Уфф, хоть передохнуть. Спускаться будем?
      Мне хочется к заледенелым мосткам, короткому и узкому пляжу, сухим камышовым зарослям, но я вижу, как она устала, и мотаю головой:
      - Тут постоим.
      Небо синее, как наше озеро. В воде – облака.
      - Слушай, ты… не ругайся, но кто скажет, если не я? – Люся подгребает под себя трухлявое брёвнышко. – Сижу на земле…. Короче, зря ты тогда уехала. За счастье надо… бороться.
      - Может быть, - я срываю травинку и кидаюсь с обрыва. – Посиди тут, я быстро!..
      - Камышей нарви!
      - Хорошо-о!
      Чёрное озеро, Змеиные сопки. Любовь моя и боль. Детство и юность. Все впервые и – навсегда.       Хрустят под ногами шишки, иголки, скользит опавшая листва, припорошенная свежим снегом. Блестят фиолетовым блеском уцелевшие ягоды можжевельника, шуршит и осыпается болотный осот. Стылая вода парит, над выгоревшей топью клубится туман и уплывает к синеватым сопкам. В ольшанике у мостков стоит невзрачный дядька с мольбертом. Я неожиданно говорю ему: «Здрассте», - и он испуганно кивает в ответ…
      - Чего он? – спрашивает Люська, принимая от меня букет перезревших камышей.
      - Рисует. Теперь домой?
      - Ну, пойдем, - покладисто соглашается она. – Век бы тут сидела. Сколько живу, красивее места не видела.
      - И я…

      Обратная дорога – самая длинная. Мы бредем по первой пороше, оставляя за собой следы. Я вытаскиваю из кармана булочку и отдаю половинку Люське. «Запасливая!» - смеется она. Тихий торжественный лес провожает нас негромким шелестом веток, простуженным скрипом оголенного кустарника. Разбуженные сороки весело трещат нам в спины:
      - Прр-ощай, Черр-ное озерр-о!
      В мире людей по-воскресному шумно. Азартная малышня лепит снежных баб и играет в снежки. Стайка болтливых мамаш беседует у магазина, зорко поглядывая за ребятишками. Бездумного вида тинэйджеры с музыкой в ушах отчужденно приплясывают на детской площадке. У знакомого до боли подъезда стоит распахнутый всеми дверцами серебристый лексус. Люська притормаживает, бормочет:
      - Блин…
      Нам не свернуть. Я смело шагаю навстречу судьбе.
      - Игорёша, а сумки? – выпархивает из подъезда хорошенькая девица лет двадцати пяти. Каблуки, куртка, замша, макияж – всё при ней.
      - Здесь они, - мужчина захлопывает багажник, выпрямляется. 
      - И полосатая? – она усаживается на переднее сидение.
      - И полосатая…
      Осталось три шага. У него усталый взгляд:
      - Ты… откуда вдруг? – губы кривит неестественная усмешка. Я знаю ей цену! 
      - Да вот… Приехала.
      - Нда. Понятно. И куда идешь?
      - Домой. Мы были с Люсей на Черном озере. Там… так красиво, - сердце моё – воробышек - выпрыгивает из груди. Что я несу? 
      - На Черном, - задумчиво повторяет он. - Помнишь, я вас вытаскивал? – маска настороженности сползает с его лица, «ручеёк» оттаивает. Мой любимый по-детски улыбается. Я знаю: он по-прежнему - мальчишка! Спасатель, мачо. Защитник обиженных и… верный друг индейцев чероки. 
      - Такое не забывается.
      - Какого чёрта вы попёрлись за этими ирисами? Ты подбила?
      - А кто же? - я улыбаюсь в ответ, ищу глазами Люську, но той и след простыл. – Они… тоже красивые. Мне хотелось большой букет.
      - Нормально выглядишь, - он отгораживается от меня и отдаляется. 
      Я никогда не боролась за счастье и всегда уступала. Сначала – Оле, потом – Нине. И с этой пигалицей мне не тягаться: ей двадцать пять, мне – сорок и у меня рыжие веснушки, а он красив, как лев. Я пожимаю плечами:
      - Наверное. Ты… ничуть не изменился. 
      - Это плохо? 
      - Это хорошо, - я делаю неуверенный шаг, понимая, что – всё.

      - Игорёша, ты где?
      - Иду, - он подбрасывает на ладони ключи. Смотрит на меня исподлобья. – Телефон - прежний?
      - Вроде да.
      - Я позвоню?
      - Ну, Игорёша!
      - Я… буду рада.

      Люська топчется у подъезда. Физиономия у неё виноватая. 
      - Слушай, я не знала, что он приедет! Вот клянусь мамой.
      - Четыре буквы…
      - Что?!
      - Помнишь, мы в болоте тонули?
      - Ну…
      - Это ирис! Четыре буквы, семейство касатиковых – ирис! - я цепляюсь за дверную ручку.
      - Причём тут буквы?! Что он тебе сказал? – кричит мне в спину озадаченная Люська.
      - Ничего! Ни-че-го, - я иду по длинному тёмному коридору, в конце которого – солнце.

Татьяна Синцова
sintzova@rambler.ru
 

Далее: Татьяна_Синцова: Доброе утро, занзибары!

Предыдущие публикации Татьяны Синцовой:

Хобби художницы из Ланкашира

Деньги падают! Рассказ

Любовь Славки Ломакина. Рассказ

 

авторизация
регистрация
напомнить пароль
Выберите псевдоним для этого сайта.
ЖЕНСКИЙ КЛУБ РОССИЯ ТВОРЧЕСТВО ДЕТИ ОТНОШЕНИЯ С МУЖЧИНАМИ МОДА И СТИЛЬ ПСИХОЛОГИЯ ФРАНЦИЯ ИСТОРИИ ЛЮБВИ ПУТЕШЕСТВИЯ ГЕРМАНИЯ ЗАКОНЫ ФОТОГАЛЕРЕЯ САМОРЕАЛИЗАЦИЯ ВЕЛИКОБРИТАНИЯ ЖЕНСКОЕ ЗДОРОВЬЕ СЕМЬЯ ОТНОШЕНИЯ В БРАКЕ КУЛИНАРИЯ ДАНИЯ ЖИЗНЬ ЗА РУБЕЖОМ ЗНАКОМСТВА УКРАИНА НОРВЕГИЯ ПРАЗДНИКИ ГОРОСКОПЫ ИЗМЕНА РАЗВОД ДОМ ШВЕЦИЯ КАНАДА ДЕНЬГИ ДАМСКАЯ ВНЕШНОСТЬ БЕЛЬГИЯ РОДИТЕЛИ РАБОТА САЙТА ТУРЦИЯ НЕПОЗНАННОЕ ПРИЧЕСКИ И СТРИЖКИ НОВЫЙ ГОД И РОЖДЕСТВО ПРИРОДА КОНКУРСЫ ЖЕНСКАЯ ДРУЖБА ШВЕЙЦАРИЯ ГОЛЛАНДИЯ ИТАЛИЯ ЕВРОСОЮЗ США ПОКУПКИ СВАДЬБА ОН ЖЕНАТ ИСПАНИЯ ГРЕЦИЯ АВСТРАЛИЯ КРИМИНАЛ ЮМОР ГОРОДА ПОДАРКИ КАЗАХСТАН КИНО, ТЕЛЕВИДЕНИЕ НЕДВИЖИМОСТЬ ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗНИЦА В ВОЗРАСТЕ ДОСУГ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК ЭССЕ ЖЕНЩИНА И ВОЗРАСТ БЕЛАРУСЬ ФИНЛЯНДИЯ ЕГО БЫВШАЯ ИСКУССТВО ОБЫЧАИ РОДСТВЕННИКИ ЗНАМЕНИТОСТИ ЛИШНИЙ ВЕС ИЗРАИЛЬ ПУБЛИЦИСТИКА СПОРТ ТУНИС ИНДИЯ ЯПОНИЯ УЗБЕКИСТАН АВТОЛЕДИ АВСТРИЯ МАНИКЮР И ПЕДИКЮР ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ РУКОДЕЛИЕ ИНТЕРНЕТ ЧЕХИЯ ЛАТВИЯ ШОТЛАНДИЯ ЕЕ БЫВШИЙ УХОД ЗА ВОЛОСАМИ ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ ТЕЩА, ЗЯТЬ, СВЕКРОВЬ, НЕВЕСТКА САУДОВСКАЯ АРАВИЯ ЮАР ДЕТСТВО ЦВЕТОВОДСТВО СЛУЖЕБНЫЕ ПРОБЛЕМЫ КОСМЕТИКА ЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ... НАРКОТИКИ, АЛКОГОЛЬ, КУРЕНИЕ, ЭСТОНИЯ ЕГИПЕТ КИТАЙ ПЕНСИЯ ИРЛАНДИЯ Я - БАБУШКА МОДНЫЙ МАКИЯЖ НЕЗАБЫВАЕМОЕ ГРЕНЛАНДИЯ МАЛЬТА ОБРАЗОВАНИЕ НАСЛЕДСТВО ТРАНСПОРТ ОБЪЕДИНЕННЫЕ АРАБСКИЕ ЭМИРАТЫ ЧТО МЫ ЧИТАЕМ МАРОККО ХОРВАТИЯ ИСТОРИИ ПРО СОСЕДЕЙ РАЗВЛЕЧЕНИЯ ДАЧА БРАЗИЛИЯ ПОТЕРИ НОВАЯ ЗЕЛАНДИЯ ШРИ-ЛАНКА БАНГЛАДЕШ ЛАНДШАФТНЫЙ ДИЗАЙН АБХАЗИЯ ПОЛЬША КИПР ЗАПАХИ И АРОМАТЫ ПОРТУГАЛИЯ ТАНЦЫ ГРУЗИЯ ЛЮКСЕМБУРГ ИРАН БРУНЕЙ ЛИТВА РУМЫНИЯ МОЛДОВА ТАИЛАНД МАЛЬДИВСКАЯ РЕСПУБЛИКА МЕКСИКА ФИЛИППИНЫ АРМЕНИЯ АРГЕНТИНА СЕРБИЯ БОЛГАРИЯ АЗЕРБАЙДЖАН СИРИЯ ЮЖНАЯ КОРЕЯ НИГЕРИЯ ВЕНГРИЯ ИСЛАНДИЯ СИНГАПУР ЛИВАН ПЕРУ ПАПУА - НОВАЯ ГВИНЕЯ КУБА КЫРГЫЗСТАН ОМАН КУВЕЙТ ТОНГО СЛОВЕНИЯ КАМБОДЖА КОЛУМБИЯ БОСНИЯ ТАДЖИКИСТАН ИОРДАНИЯ КЕНИЯ ПАНАМА ПАКИСТАН
Copyright (c) 1998-2017 Женский журнал NewWoman.ru
Rating@Mail.ru