Rambler's Top100
РАИСА КРАПП

"ИСКУПЛЕНИЕ". ПОВЕСТЬ.

ЭПИЛОГ

 За стеной снова включили видео. Возгласы на немецком и сладострастные вздохи и вскрики перебивал характерный голос переводчика, который развлекался тем, что нес отсебятину.
 Алексей пошевелил пальцами - они все же затекали. Он не сразу обратил внимание на приглушенный, плачущий голос женщины и требовательный, грубый - мужской. Это было уже не из фильма. Алексей прислушался - да, тут сюжет был другой. Звук пощечины и вскрик прозвучали очень отчетливо. Алексей перекатился к стене и принялся стучать в нее связанными ногами. Долго ждать не пришлось - в дверях повернулся ключ и возник Головастик.
 - Какого хрена долбишься? - покачиваясь, раздраженно проговорил он.
 - Веди, ласковый мой, - сказал Алексей.
 - Ты, в натуре, заманал! - возмутился тот. - Не жрешь ни черта, а из сортира не вылазишь!
 - У меня от твоего вида понос.
 - Умник чертов, ты у меня договоришься! - И без того красная физиономия его покраснела от негодования. - Гата, слышь? Опять этой падле приспичило!
 Он присел перед Алешей, распутал веревку на ногах. Алексей встал, повернулся спиной.
 - Развяжи, руки затекли.
 - Пошел! - пыхнул бешенством охранник и для убедительности поддал ногой.
 - Головастик, а ума ни на грош - ведь если я рассержусь, ты меня на руках в сортир носить будешь, - сказал Алексей, направляясь к двери.
 - Уй, падла, убью! - догнал сзади еще один удар.
 Алеша и сам не ожидал, что кличка, которую он дал туповатому, нервному стражу, будет приводить того в такое неистовство. Дурак дураком, но инструкции блюдет четко - руки развязывают только в туалете, второй при этом держит его под прицелом пистолета и вся процедура проходит под пристальным присмотром черного зрачка ствола. Да, мало чем он поможет. Разве что на время внимание на себя оттянет.
 Алеша уже выходил в коридор, когда мимо него к входной двери стремительно метнулась женщина. "Ай, умница!" - мысленно похвалил он и быстро шагнул в узкий, полутемный коридор. И как раз вовремя, потому что преследователь ее был тут как тут - темная масса быстро надвигалась на Алексея. Ему осталось только немного наклонить голову, и поспешность не пошла на пользу торопливому - столкновение с неожиданным препятствием получилось жестким и болезненным. Отпрянув назад, он схватился за челюсть, выругался и рявкнул:
 - Ляльку держи!
 Алексей отступил на несколько шагов к женщине, давая возможность второму выйти в коридор. Пока до Головастика дойдет суть происходящего, он будет препятствием своему напарнику и подарит беглянке и Алексею несколько совсем не лишних секунд. Женщина все еще возилась с замками - что у них там за запоры?
 - На пол, падла! - завопил Головастик и ринулся к Алексею, перекрывающему коридор, намереваясь снести, размазать его по стене и полу.
 Удар ногой в лицо оказался для него полной неожиданностью - с раскинутыми руками его понесло по тесному коридору спиной вперед, ноги все больше отставали от массивного туловища и, наконец, он рухнул навзничь, подмяв под себя своего дружка. Алексей услышал сзади скрип открываемой двери - броситься в нее? С затекшими ногами, связанный, в незнакомом городе?.. У них ствол, сейчас они пьяные и злые, думать не способны, значит, на поражение будет бить. Он обернулся - в черном проеме распахнутой двери белело пятно лица. Его ждет. Грохот выстрела слился с криком Алексея:
 - Уходи!
 Одновременно он метнулся в свою комнату-камеру, в свет, чтобы понятнее им было - не собирается он бежать, разберитесь на свету, ребята. Сзади лязгнули замки входной двери, отсекая его от свободы. Тоже правильно - пока они с замками возятся, у нее лишний шанс скрыться.
 Но их не интересовала больше ни беглянка, ни погоня за ней - по всем счетам пришлось платить Алексею. В каждый удар они вкладывали счет за насмешливое превосходство, за строптивость, за "Головастика" и за что-то еще и еще. И многовато было этого всякого, потому что трудились они над ним долго. Он не сопротивлялся, ни огрызался - не дурак же. Только старался подтянуть колени к животу, прикрыться от ударов.
 - Ладно, хватит с него, - как сквозь вату расслышал он наконец.
 - Ноги вязать? - запыханно проговорил Головастик.
 Второй глянул на неподвижно простертое на полу тело, махнул рукой:
 - Куда он такой. Охота возиться - связывай.
 Но Головастику никакой охоты не было и, сплюнув, он вышел за напарником.
 Алексей был в сознании, но еще долго лежал неподвижно, ожидая, когда схлынет острота боли и она тупой, ноющей волной разольется по всему телу. Снова открылась дверь, и встревоженный голос проговорил:
 - Гата, он не шевелится... Мы его не того?..
 - Пошел вон, ублюдок, - без напора, но четко проговорил Алеша - он не хотел, чтобы по нему сейчас начали шарить грязные руки, ворочать его.
 - О! - радостно изумился Головастик. - Ты мало встрял что ли?
 Но радостная интонация не исчезла - он был искренне рад тому, что клиент не отбросил коньки, хотя в пьяном бешенстве они, похоже, немного забылись.
 - Развяжи руки, - сказал Алексей.
 - Ты уж как-нибудь так, - с почти дружеским сочувствием посоветовал Головастик, и дверь захлопнулась.
 Алеша попытался найти положение, при котором боль была бы наименьшей, но при стянутых за спиной руках, это было нелегкой задачей. Каждый вздох отзывался режущей болью.
 Боль и наличие сломанных, как догадывался Алексей, ребер, было у него в пассиве. Всего-то. Не смертельно, заживет. Теперь Алеша сказал бы отцу искреннее спасибо. А ведь обижался, честно сказать, казалось, что отец тренирует его излишне жестоко. А он учил справляться с болью, чтобы не она руководила, а наоборот, нарабатывалось бы умение задвигать ее на второй план, скрутить, если надо. Но это уже актив начинается. Хорошо получилось, он и не ожидал. Она сама, умница, помогла. Алексей не знал этой женщины и не видел ни разу до сегодняшнего вечера. Впрочем, и сегодня не видел. Рассмотрел только, что она молода. "Лялька" - игрушка, забава... Кто же она - Алена? Ольга? Алексей не очень хорошо разбирался в этих нюансах.
 Что ввязался, об этом Алеша не жалел, даже и мысли такой не приходило. Он - мужчина. Как-то само собой в их семье подразумевалось, что если мужчина может переложить на себя часть женской ноши, значит, обязан это сделать. Сейчас он взял часть боли, и это было нормально.
 Кажется, лицу не очень сильно досталось, это тоже хорошо. Хоть отец и говорил с усмешкой, что мужчина не должен синяк возводить в проблему, что это знак мужественности, но фингал, он и есть фингал, как его не назови. Пусть эти "знаки мужественности" носят те двое.
 Утром долго стояла тишина. Обычно она начиналась с того, что Алеша улавливал легкие шаги и шелест одежды. Потом с кухни просачивались вкусные запахи. Это будило остальных обитателей квартиры. Сегодня долго стояла тишина. Наконец, стражи встали. Тяжело скрипел пол, потянуло пригорелым, потом в двери всунулась опухшая физиономия, густо расцвеченная с одной стороны сине-фиолетовым. Убедившись, что с объектом их трепетной заботы все в порядке, разноцветная физиономия исчезла. Они еще какое-то время топтались по квартире, переговаривались, вспыхнул короткий спор... Неожиданно хлопнула входная дверь, и Алексей понял, что остался один. Но одиночество его закончилось раньше, чем он успел подумать - можно ли как-то использовать его. По шагам Алексей узнал хозяйку квартиры. И уж совсем неожиданным стал звук ключа в замке - она никогда не входила к нему. Некоторое время она от двери смотрела на густо запятнанную кровью рубашку. Потом подошла и молча распутала ремень на руках.
 - Уходи, - разжала она губы.
 - Как - уходи?
 - Через чердак, через другой подъезд.
 - А ты?
 Она покачала головой.
 - Они же убьют тебя.
 Она болезненно поморщилась:
 - Да кончай ты трепаться! У тебя что, вагон времени? Сказала уходи, так иди быстрее, они вот-вот назад приедут. Иди сюда, - она вышла из комнаты, остановилась у окна, глядя вниз сквозь плотную тюлевую штору. - Осторожней, не высовывайся. Вон, видишь стриженого амбала в черной майке? Ему на глаза не попадайся, он за подъездом смотрит.
 - Так он же видел тебя, что ты входила! Почему ты остаешься? Думаешь, они пожалеют тебя?
 Она снова поморщилась.
 - Уходи ты! Про себя я как-нибудь без тебя решу, - она почти вытолкала его в коридор, захлопнула двери.
 Алексей вдруг осознал, что бросилось ему в глаза в последний момент - стакан с водой на пустом столе, а на полу - упаковка от лекарства. Он резко распахнул дверь.
 - Стой!
 Стакан в ее руке так вздрогнул, что часть содержимого плеснулось на ковер. Растерянная, она не помешала забрать у нее стакан.
 - Что, иначе никак нельзя?
 И тогда со злостью, с отчаянием она закричала:
 - Да пошел ты! Идиот, я же из-за тебя вернулась! Убирайся, пока еще не поздно!
 - Пошли со мной, - Алексей взял ее за руку.
 Она зло выдернула ее.
 - Куда? Куда, по-твоему, я пойду? Не лезь, куда не знаешь, - она смотрела почти с ненавистью.
 - У тебя что, нет никого, кто поможет?
 - Дочка у меня есть. Поэтому никуда я отсюда не пойду. Они возьмут Наташку и я сама назад приползу.
 - Пошли к ребенку, успеем!
 - Не успеем. Она за городом, у тетки, они туда вперед... Да тебе все это ни к чему. Ты уходи, а мне уже все равно, правда... Ты мне мешаешь только... Иди... пожалуйста...
 - Послушай, а я им зачем?
 - Они тебя дорого оценили. Не уходишь ты зря. Сволочи эти вчера по пьянке трепались, что если Крез и дальше канителиться будет, так они ему ухо твое пошлют.
 - Крез? Почему Крез!?
 - А кто же еще?
 - Где телефон?
 - Да уходи ты!
 - Без тебя не пойду.
 "Только бы он ответил!" - как заклинание твердил про себя Алексей, набирая номер. Об этом же молил, слушая длинные гудки.
 - Вы говорите с автоответчиком, - чертыхнувшись, услышал он. - После сигнала говорите.
 - Олег Михайлович, это Глебов, - едва успел выговорить он, как в трубке раздался резкий голос Евдокимова.
 - Алеша, где ты!?
 - Адрес, - повернулся он к женщине. - Вторая Северная, 34-102. Меня держат связанным в комнате без окон. В квартире два охранника и хозяйка. Еще наружное наблюдение.
 - Как позвонить смог?
 - Хозяйка выпустила, пока охранники вышли.
 - Уйти не можешь?
 - А вместо меня хозяйку подкинуть? Она уйти не может, за ребенка боится. - Он снова обернулся к женщине. - Где дочка?
 - Листвянка, Озерная, 17, - и тревожно вскрикнула: - Машина!
 - Я все понял, Алеша, будь осторожнее. Квартиру минут через тридцать блокируем, а ночью вас вызволим, ждите.
 Алеша положил трубку, метнулся в комнату.
 - Свяжи меня.
 Она быстро и тщательно восстановила путы. Он сел, поморщился от неловкого движения.
 - Ты не зли их, - тихо сказала она. - На рожон не лезь, ладно?
 - Ночью сюда придут. Потерпим?

 По всему было видно, что Головастик с напарником получили серьезное внушение. Весь день они были мрачными и готовыми сорваться по любому пустяку.
 После того, как квартира по-ночному затихла, Алексей принялся настороженно вслушиваться в тишину. Иногда ему начинало казаться, что он слышит что-то, но все звуки оказывались не теми, которые он ждал.
 Он так и не услышал, как в квартиру проникли боевики Креза: в операции были задействованы настоящие профессионалы, не дилетанты. Когда она все же наполнилась шумами, они были какими-то не громкими, и довольно обычными: шарканье ног, негромкие голоса. Распахнулась дверь, впустив поток света, и в дверном проеме возник незнакомый силуэт довольно щуплого вида. Через несколько секунд Алексей был свободен и, щурясь с темноты, вышел из своей тюрьмы. Через двери соседней комнаты было видно, что там тесновато от незнакомых парней. Здесь же были и "хозяева" - носами в пол, со сцепленными на затылке руками. В одних трусах они выглядели не такими уж крутыми. Странно, отчего раздетый человек выглядит много слабее, беззащитнее? К стене испугано жалась невысокая тоненькая женщина.
 Входная дверь распахнулась, и быстро вошел Крез.
 - Алеша! - цепко окинул его взглядом. - Били тебя? Эти?
 Ноздри его хищно дрогнули и в этот момент Алексей подумал, чтобы, дай Бог, не довелось узнать Креза, когда у него вот такое лицо.

 - Ты лежи, Алеша, лежи, - остановил Евдокимов приподнявшегося Алексея. - Посидеть с тобой хочу, посмотреть на тебя. Тебе одному скажу, - усмехнулся Крез, - испугался я крепко.
 - Почему деньги с вас требовали? Я думал - с отца.
 - Это, Алеша, старые счеты. Однажды я не совсем честно со своими поступил, отца твоего мне надо было прикрыть. Кочевника тут дело десятое, но повод хорош, чтобы ему со мной расправиться, он не мог его пропустить. В общем, ты видишь, дела это наши, домашние. Ты - это только повод, а причины другие и давние.
 - Много запросили?
 - Много. Но страшно не то, что много. Я и больше отдал бы, чтоб тебя вызволить, а уж потом скорректировал бы это дело. Наличными Кочевник требовал. У меня на руках столько не было, и я боялся, что собрать не успею, потому что из дел надо было вытаскивать. В своих угрозах он до конца не пошел бы, Кочевник - человек осторожный, идти ва-банк, это не его стиль, он сначала отходы просчитывает, а уж потом наступает. Но отнять деньги у меня ему было необходимо, поэтому, чтобы дожать меня, мог Кочевник какую-нибудь пакость придумать. Так что девочку эту нам с тобой Бог послал. Хочешь, расскажу про твою спасительницу?
 - Вы знали ее раньше?
 - Вчера от тебя впервые о ней услышал. И навел справки, подумал, что, возможно, захочешь о ней побольше узнать.
 - Как-то это... Что захочет, то сама о себе расскажет.
 - Едва ли она бросится жаловаться тебе, как против воли вымарали ее в дерьме. Поэтому брось ты эти колебания. Сама она не расскажет, а тебе знать не лишне.
 - Не знаю... Она отравиться хотела. Меня выпустить и отравиться.
 Крез покачал головой.
 - И я про это - не от хорошей ведь жизни. Так рассказать? А может, брезгуешь по своей фамильной чистоплотности?
 Алексей глянул даже не возмущенно, а как-то растерянно.
 - Олег Михайлович, я наверно, вам повод дал так про меня подумать... Если это так... может быть, я веду себя неадекватно ситуации, простите мне это, но ваша действительность слишком... специфична, мне бывает трудно понять...
 - Алеша, я старый осел, это все, что я могу сейчас сказать. Мне стыдно - глупость сморозил.
- Как ее зовут?
- Ольга.
 - Они называли - Лялька. Да, - задумчиво проговорил Алексей, - она мне не безразлична и если я смогу ей чем-то помочь, я с радостью это сделаю.
 - Тогда избавим ее от необходимости рассказывать о гнусностях, которые над ней учинили.
 - Говорите.
 - Ей 22 года. Была замужем. О дочке ты знаешь. Замуж по любви пошла и все у них было хорошо, но одно нехорошо - он боевиком у меня был. От жены не скрывал, она и до замужества про это знала, но терпела, надеялась, что семья переборет. Вероятно, так и было бы, но как раз в это время случился раскол - Кочевник самостоятельности захотел. Почему ее муж с ними ушел, этим я не интересовался, видать, взяли его чем-то, им кадры нужны были. А потом все к одному пошло: раскольники в беспредел ударились, дочка родилась, парень и попросил отпустить его. В назидание другим с ним жестоко расправились. Дальше Ольгина история начинается. Видел ее, знаешь, что на таких девочках можно большие деньги делать. Поэтому ее судьба была загодя определена. Как нормальных, порядочных девчонок к рукам прибирают и работать заставляют, ты знаешь...
 - Не знаю.
 - Да, верно... откуда тебе. Я забыл. Способов тьма. К Оле сначала благодетель подкатился - нормальный мужик - не старый, не страшный, денежный, с добром и лаской. От нее много не требовал - одарит она лаской хоть изредка, он и рад. Назначение его - влезть в душу девчонке, ручной сделать. Потом подложить в постель другому. Тут уже психология - таких сказок девчонкам насочиняют, что она себя чуть ни Жанной д'Арк почувствует, на костер за него готова, не то что в постель. А там - пошло-поехало, тропка торная, ни одна по ней прошла. Только у Ольги хуже было - благодетеля она отшила. И первого, и второго. Тогда взяли ее на улице, как тебя, примерно, и увезли на мальчишник. Потом - кассета, угрозы, дочкой шантажировали. Короче - сломали. Теперь это элитная девочка по вызову.
 - А выбор у нее был?
 Крез внимательно посмотрел на него. Потом вынул сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся.
 - Про то, что всегда можно между жизнью и смертью выбрать, говорить не надо, ты ведь не про это? Жаль, что спросил... Мне хочется выглядеть перед тобой великодушным и добрым. Но Санта Клаус, видно, из меня не получится. Был у нее лишь один выбор: хозяина выбирать. Попросила бы помощи у меня, и я бы от Кочевника ее прикрыл. Но даром - едва ли.
 - Где она сейчас?
 Евдокимов вздохнул:
 - Идем, покажу.

 Девочка заснула на руках, не желая расставаться с мамой, которую так редко видела. Ольга тихонько покачивала ее - невесомую, тепленькую, мягкую.
 "Сокровище мое, разве я виновата, что маму тебе заменила тетка Лена? Ох, как бы я хотела всегда-всегда быть с тобой, знать про все твои радости и горести, прогонять слезки, дуть на твои "царапки", помнить все смешные словечки, рассказывать сказки, сидя у кроватки...
 Только нет ничего этого ни у тебя, ни у меня. А есть такое, из-за чего мне лучше совсем исчезнуть из твоей жизни, пока ты еще не начала все про меня понимать. - Оля прижимает к себе малышку, глотая слезы, приглаживает блестящие кудряшки. - Красавица моя маленькая... И вырастешь ты красивой... Только не дай тебе Бог, доченька, даже прикоснуться к той грязи, в которую втоптали твою мать. - Она наклоняется, прикасается губами к бархатной щечке. На ней - тень от пушистых ресничек. Еле слышное дыхание касается Олиных губ. - А ведь сегодня я готова была уйти от тебя, маленькая моя. - Ольга до боли прикусывает губу, запрокидывает голову, чтобы не пролились слезы. - Как жить? Где просвет, хоть крохотный? Негромкий стук в дверь... А, тот красавчик... последняя капля..."
 Алексея встретили настороженные глаза в упор.
 - Я заметил свет из-под двери, решил зайти на минутку, посмотреть, как вы? Можно?
 - Можно, - тускло проговорила Ольга.
 Он присел на подлокотник кресла, посмотрел на спящую девочку, улыбнулся:
 - Вот это и есть твоя Наташка?
 Ольга резко встала, будто заслонила собой малышку. Положила ее на кровать, заботливо прикрыла одеялом. В кресло она не вернулась, как-то потеряно прошлась по комнате, обхватила плечи руками, будто ей было зябко. Алексей глазами следил за ней. Потом спросил:
 - О чем ты тревожишься? Дочка с тобой. Что еще? Скажи.
 Ольга остановилась перед ним.
 - Ты можешь дать мне сколько-нибудь денег? - нервно проговорила она. - В долг. Немного.
 - Разумеется. Но для чего?
 - Я уехать хочу.
 - Конечно, ты уедешь, куда захочешь. Из-за этого не волнуйся, тебе помогут, позаботятся.
 Она поморщилась, как от боли, прижала ладонь к губам, потом проговорила:
 - Вот от этого я и хочу уехать... от заботы. Не надо мне этого. Заботились уже...
 - Оля, не бойся ничего, - он встал, подошел к ней. - Ты знаешь, Крез очень влиятельный человек, и он теперь в долгу перед тобой.
 - Передо мной в долгу? - Она зло усмехнулась. - Перед такими долги не долго помнят.
 - Наверно, у тебя есть основания не верить ему. А мне - поверишь?
 - Тоже в долгу? Да брось ты! Не хочу я быть обязанной ни тебе, ни ему. Оставьте меня все, забудьте! Это вы сделать для меня можете!? Пойдите вы все со своими обещаниями, плевать мне на них!
 Она оттолкнула обеими руками Алексея, с ненавистью глядя на него. Он быстро отвернулся, пряча внезапную бледность, медленно пошел к креслу. Но сдерживаемое и оттого неровное дыхание, локоть, неловко прижатый к боку, плотная повязка, которую Оля почувствовала под рубашкой... Когда Алексей поднял на нее глаза, она стояла, сжимая руки, губы ее дрожали, с ресниц сорвались слезинки, прочертили две быстрые дорожки.
 - Алеша... прости... Боюсь я верить... Не хочу... Никому не хочу... Мне бы уехать далеко-далеко, в глушь, - новая слезинка скользнула на щеку, Ольга поспешно смахнула ее. - Разве это слишком много, Алеша? Почему мне нельзя этого?
 - Ты так и сделаешь.
 - Как!? Куда мне выйти из этих стен!? Вот она я - вся тут, ни денег, ни одежды. Вот деньги у тебя попросила, а куда я без документов? У меня все дома осталось.
 - Разве это проблема для Креза?
 - Не хочу я ни о чем просить его, ни вот на столько не хочу быть ему обязанной. Чем твой Крез лучше Кочевника?
 - Послушай, Оля, и попробуй поверить мне - у тебя все будет хорошо. Я понимаю, тебе плохо, страшно. Но плохое кончилось.
 - Ах, Алеша, - улыбнулась Ольга. - Откуда тебе знать про это? Ты что, Господь Бог?
 - Так будет, потому что я так хочу.
 Она удивленно подняла бровь.
 - Выходит, ты, в самом деле, крупная фигура в конторе Креза?
 - Никакого отношения к Системе я не имею.
 - Как так?
 - Я его гость.
 Она покачала головой.
 - Значит, не прост гость, если Креза на выкуп раскручивали.
 - Неделю назад я увидел его впервые в жизни, когда приехал в этот город. Думаю, он тоже раньше не видел меня. Олег Михайлович был хорошим знакомым моего отца, когда наша семья здесь жила. Но около двадцати лет назад мы из этой страны уехали.
 - Так откуда ты!?
 - Из Швейцарии. Меня вот таким, как твоя Наталья увезли. Это что-то меняет? Ты позволишь позаботиться о тебе?
 - А что ты можешь, швейцарец? - усмехнулась Ольга. - Эта страна чужая тебе. Как приехал, так и уедешь.
 - Могу я многое. Но для разговора об этом сейчас не время. Сейчас просто выполни мою просьбу - успокойся и поверь, что завтра первый день совершенно другой жизни. Ложись спать с этой мыслью и ни о чем другом не думай. Сможешь?
 Ольга вздохнула. Алексей подошел к ней.
 - Постарайся, я прошу тебя. И спасибо, Оленька, - он положил ладонь ей на затылок, наклонился и прикоснулся губами ко лбу. - Спокойной ночи.
 Провел пальцем по влажной щеке и вышел.
 Когда Алексей вернулся к себе, оказалось, что Евдокимов ждет его.
 - Как там дела, Алеша?
 - Так себе. Она напугана, встревожена и не хочет верить ни в чьи благие намерения. - Крез медленно покивал. - И вот еще что - впопыхах она вышла из квартиры в чем была, там документы, деньги, вещи остались.
 - Как это я так, не подумал? Не тревожься ни о чем, отдыхай. Очень болит? Тебе принесут обезболивающее.
 - Нет, все нормально.

 Было уже позднее утро, когда к Ольге постучали.
 - Доброе утро, дамы, - поклонился, входя, Евдокимов. - Вы заставляете себя ждать - мы не хотим без вас завтракать.
 - Но мне, кроме халата, и надеть нечего.
 - Ах, да! - Он открыл дверь, выглянул в коридор. - Может, хлопцы не то взяли, не обессудьте. Здесь ваши вещи, Оля, документы.
 В комнату внесли два необъятных чемодана.
 - Спасибо, - Ольга впервые улыбнулась.

 Промокнув салфеткой губы, Евдокимов сказал:
 - Оля, я хочу вам сделку предложить.
 Она вопросительно подняла голову.
 - Вы бы не продали мне свою квартирку? Право, я дам хорошую цену, у вас очень уютное гнездышко.
 - Да, в это гнездышко я едва ли вернусь, - задумчиво проговорила Ольга.
 - Так по рукам? Делать вам ничего не придется, я обо всем позабочусь, вы только документы подпишите. А деньги извольте получить, - он вынул из кармана три банковские упаковки долларов.
 Оля растерянно перевела взгляд на Алексея, на Креза и снова на деньги...
 - Так как, Оленька, квартира моя? - поколебавшись, она кивнула. - Ну и прекрасно. Теперь, молодые люди, я вот что вам предложу: нечего вам сидеть в этих стенах, у меня получше есть местечко - лесная заимка. Там вам должно понравиться - тишина, рыбалка, грибы. И хозяин, человек совершенно необыкновенный. Одно только непременное условие - без моего ведома оттуда ни шагу. Место надежное и безопасное. Кроме того, вас будут охранять. Вот после завтрака сразу и отправляйтесь. А к вечеру я к вам наведаюсь, посмотрю, как устроились.

 Стрекот вертолета затих в отдалении, боевики-охранники растворились в чаще. Тишина подступила вплотную к гостям. Впрочем, тишины не было: щебетали, перекликались птицы, сорока заполошно извещала округу о вторжении, неумолкаемо шумел лес, и с яркого голубого неба щедро лились солнечные потоки. Не тишиной, а покоем и безмятежностью дышало все вокруг.
 От дома через поляну к ним шел высокий мужчина с открытым, славянским лицом, обрамленным "шкиперской" бородкой.
 - Милости прошу, - радушно улыбнулся он.
 Двухэтажный домик никак не соответствовал представлению о лесной заимке. Жить в нем было уютно и комфортно. К услугам обитателей здесь имелось электричество, газ, маленькая, но современно оборудованная кухня, ванная с горячей водой. Почти весь нижний этаж занимал зал с камином, с огромным мохнатым ковром на полу, с оружием и охотничьими трофеями на стенах. Наверху размещались комнаты для гостей - небольшие, исключительно удобные, продуманные до мелочей.
 Хозяин провел гостей по дому, показал его.
 - Зовут меня Александр Дмитриевич. Можно - дядя Саша, Митрич, как больше нравится. Осваивайтесь, осматривайтесь, по окрестностям походите. Рядом - озеро красоты дивной. А к часу прошу обедать.
 - Вы постоянно здесь живете? - спросил Алеша.
 - Это дом мой, меня отсюда никакими калачами не выманишь. Я долго душой маялся, пока Олег Михайлович не предложил мне здесь смотрителем пожить. Спрашиваете, думаете тоска здесь одному? Ничего подобного. Да и не бываю я в одиночестве, за три года друзей нажил.
 - Здесь кто-то живет поблизости?
 - А как же! Да я вас сейчас познакомлю с одним, это мой самый верный друг. - Он раскрыл окно, оперся руками о подоконник. - Карло! Синьор Карло!
 Через несколько секунд в окно влетел большой ворон. Испуганная шумным хлопаньем больших крыльев, Наталья прижалась к ногам матери.
 - Не пугайся, маленькая, - поспешил успокоить ее хозяин и укоризненно посмотрел на птицу: - Фу, Синьор Карло, как это не деликатно с вашей стороны! Поздоровайтесь теперь с этой малышкой.
 Ворон переступил с ноги на ногу, кивнул и отчетливо выговорил:
 - Здр-р-равствуй!
 Хозяин совершенно по-детски рассмеялся, а Наталья захлопала в ладоши и потянула Ольгу к окну.
 - Ой, - опасливо проговорила Оля, - у него такой клюв...
 - Карло - добрейшая душа. И мудр при этом. Мне кажется, он очень старый, а вороны, знаете, сколько живут? Я думаю, он понимает про нас гораздо больше, чем мы предполагаем.
 После полудня, когда утомленная обилием впечатлений, Наталья уснула, хозяин предложил:
 - Погуляйте, если хотите, а я за девочкой присмотрю. Пойдите к озеру, оно, в самом деле, необыкновенное, может, энергетика там особенная. По дну ключи теплые бьют, целебные, это мне лабораторно подтвердили, я специально образцы на анализ передавал. Я круглый год купаюсь в нем. Как только хворь какая приключится - я в озеро, на утро все, как рукой снимает. Там на душу такой покой приходит - век бы сидел на берегу. И лодка есть, покататься можно.
 За ними увязался Карло, но хозяин укоризненно окликнул его из окна и ворон, как ни в чем ни бывало, заложил крутой вираж и влетел в раскрытое окно. Подхватив кусок хлеба из тарелки, он уселся с ним на подоконник.
 - Наглец, - вздохнул Александр Дмитриевич.
 - Кар-р-рло! - поправил его ворон.

 Ольга остановилась у самой кромки воды.
 - Смотри - лилии! - Она прислушалась. - Как хорошо камыши шуршат... Совсем другой мир... Вон лодка! Сто лет не плавала на лодке.
 - Поплыли.
 - Только, чур, я на веслах.
 - Почему это? - запротестовал Алексей.
 - Да тебе же нельзя!
 - Ах, да. Но уже прошло все. Видишь, я даже забыл.
 - Прошло, как же. Обманываешь ведь. Садись на корму.
 - А ты нас не перевернешь?
 - Вода-то целебная, - засмеялась Оля.
 - Тогда давай купаться.
 - А повязка?
 - Снимем.
 - Вот выдумал! Ты что, в самом деле, такой несерьезный? Уж лучше я не буду опрокидываться.
 Лодка легко скользила, чуть морщиня темную воду. Ольга сидела лицом к Алексею, медленно гребла. Потом подняла весла из воды, но лодка по инерции продолжала скользить по зеркальной глади. Она наклонилась над водой, легко трогала крупные головки белых лилий.
 - Оля, - позвал Алексей, - послушай меня.
 Она внимательно посмотрела на него.
 - Только не перебивай, ладно?
 - О чем ты хочешь говорить?
 - О тебе.
 Она вздохнула, отвернулась.
 - Ты, наверно, для себя какой-то вариант определила, я о нем спрашивать не хочу, выслушай мой. Одно только скажи - ты по-прежнему хочешь уехать отсюда как можно дальше? - Она кивнула. - Как, по-твоему, Швейцария достаточно далеко? Поедешь со мной?
 - Ты что!? - изумленно и недоверчиво улыбнулась Ольга.
 - Сам я могу хоть завтра уехать, но пока твое будущее такое неопределенное, я не уеду. Мне не безразлично, как ты будешь жить дальше. Я предлагаю ехать со мной. Для этого тебе надо выйти за меня замуж. Брак будет фиктивный и абсолютно ни к чему тебя не обязывающий. По-моему, влияния Креза будет достаточно, чтобы нам все без волокиты оформили. После этого мы немедленно уезжаем. Только тебе придется пожить у нас немного, не менее трех месяцев, иначе возникнут проблемы с эмиграционной службой, контроль там тщательный.
 - Постой... зачем ты все это говоришь? Какая Швейцария? Кому я там нужна?
 - А здесь кому?
 - Я же ни языка не знаю... Да о чем говорить!
 - Язык не такое уж страшное препятствие. Ты будешь обеспечена всем, что нужно для жизни. Ни я, ни мои родители, никогда не забудем, что ты для меня сделала.
 Ольга долго сидела молча, не поднимая глаз, роняла в воду желтые лепестки кувшинок.
 - Алеша, - наконец сдавленно проговорила она. - Ты ведь ничего про меня не знаешь.
 - По-твоему, я могу узнать что-то, отчего изменится мое отношение к тебе?
 Она медленно кивнула, подняла потемневшие глаза.
 - Нет, Оля, - проговорил Алексей, - ничего не изменилось.
 - Что это значит? - медленно краснея, выговорила она.
 - Это значит, что едва ли ты сообщишь мне про себя что-то новое.
 Ольга покраснела так, что на глазах выступили слезы. Она резко опустила голову, отвернулась, пряча глаза.
 - Ну, раз ты все про меня знаешь... зачем тебе, такому чистенькому, чужое дерьмо разгребать? Нам уж не привыкать барахтаться в нем.
 - Считай, что я этого не слышал.
 Он взял весла, в несколько сильных гребков подогнал лодку к берегу, придержал ее, пока Ольга выходила.
 - Я хочу побыть одна, - не оборачиваясь, проговорила она.
 - Послушай, чего ты себе душу рвешь? Зачем ты себя с грязью мешаешь? После того, что ты для меня сделала, неужели я должен твою биографию исследовать, чтобы прикинуть, подходишь ты мне, чтоб спасителем тебя назвать, или биография неподходящая.
 Ольга закрыла лицо рукой. Алексей повернулся и пошел к дому.

 В седьмом часу вертолет доставил на заимку Евдокимова.
 - Вовремя ты, Михалыч, - приветствовал его смотритель. - В аккурат банька поспела.
 - Здравствуй, Александр свет-Дмитриевич. В баню ты Алексея прежде сведи. Во-первых, покажи ему, что такое - русская баня, он ведь из дальних Европ залетный гость. Во-вторых, свое знахарское умение употреби, да поправь мне его поскорее.
 - Как скажешь, хозяин. Идем, болезный, - повернулся он к Алексею, вышедшему навстречу Крезу.
 Ольга все не возвращалась, и Крезу пришлось развлекать Наталью до тех пор, пока Алеша с Дмитричем не вернулись от озера, на берегу которого стояла бревенчатая банька.

 - Ну вот, - с удовлетворением глядя на своих чистых, разомлевших гостей, сказал Александр Дмитриевич. - Вы отдохните минут сорок, да к вечерней трапезе милости прошу. А мне позвольте оставить вас - я сегодня такой стол накрою, хоть сто лет проживете, второго такого не увидите.
 - Александр Дмитриевич, - остановил его Алеша, - а Оля?
 - Ее пока не тревожьте. Баньку я для нее завтра слажу, сегодня она ей не к настроению.
 - Замечательно! - воскликнул Алеша. - Я и завтра тоже пойду! Это с ума сойти, как здорово - с полки и в озеро!
 - Алеша, полок это, я уж тебе говорил.
 - А почему так нельзя? Это же полка, хоть и большая!
 - Дорогой мой, русский язык совершенен, каждое неиспорченное, изначальное слово - самородок. Что сбережем, с тем и останемся. Так пусть полок полком и останется, а не полкой.
 - Убедили, Александр Дмитриевич! Я совершенно с вами согласен. Но Олю я все же поищу, может, она заблудилась?
 - На этот случай у нас сыщик получше найдется, - Дмитрич подошел к окну. - Синьор Карло!
 - Друг любезный, - обратился он к немедленно объявившейся птице, - облети округ, глянь, где наша Олюшка.
 Взмахнув крыльями, птица сорвалась с подоконника.
 - Неужели он вас понял? - недоверчиво спросил Алеша.
 - Так это сейчас видно будет. Слушай, откуда голос подаст, туда и иди за Ольгой.

 Она сидела на поваленном стволе. Не оборачиваясь, тихо сказала:
 - Хорошо как, Алеша. Листья шепчут. Я вот сижу тихо-тихо, и лес думает, что меня нет, разговаривать начинает.
 - Откуда ты узнала, что это я?
 Она пожала плечами.
 - Может, лес подсказал. Не знаю.
 - Ты слышала, Олег Михайлович прилетел?
 - Идти надо?
 Она встала, повернулась к нему.
 - Оля, ты извини...
 - За что?
 - Я был с тобой резким. Но мне обидно стало...
 - Я тебя обидела? - тихо проговорила она.
 - Не меня... Мне за тебя обидно стало.
 Глаза ее скользнули в сторону, но она снова подняла голову.
 - Не надо про это, ладно?
 - Нас ждут ужинать. Идем?
 - Наталья не замучила вас?
 - С ней Дмитрич возится. Кажется, им обоим это очень нравится, они друг от друга в полном восторге.

 - Олюшка, ты мне мою помощницу оставь, не отнимай. Позволь нам вместе хозяйничать. Вы свои разговоры-дела решайте, а у нас - свое.
 - Да эта тараторка, наверно, уморила вас.
 - Бог с тобой, Оля! Мне радостно с ней, забавница она у тебя. Дети не в тягость. Мне бы внучаток побольше, да чтобы зверье вокруг разное - чего можно еще хотеть?
 - Мама, мама! - Наталья, давно в нетерпении подпрыгивала рядом, выжидая удобную паузу. - Мама, Митрич меня с Варварой познакомил и с Гришкой! Он такой смешной и глупый! Он думал, что я тоже теленочек, и хотел со мной бодаться! Мама, а можно мне опять с Митричем? У нас еще делов тут, ой-ей-ей сколько!
 - Можно, - рассмеялась Ольга. - Только будь умницей.

 - Как вам наш старик-лесовик? - поинтересовался Евдокимов, неторопливо располагаясь за изобильным столом.
 - Хоро-о-ош! - с чувством сказал Алексей. - Просто слов нет. Сила в нем какая-то. А как зверье его понимает!
 - Я вас еще больше удивлю - в его недавнем прошлом пятнадцать лет преподавания в университете, диссертация и все, как положено.
 - Да вы что!?
 - Удивил? Но по-настоящему его - это вот, лес, звери, вольный воздух. Народным целительством занялся, пасеку завел. Книгу здесь пишет. Умнейший человек, таланта редкостного. Словом одним душу исцеляет. Жил бы в прежние времена, был бы знахарем либо колдуном.  А гостеприимен!
 - Вот так старик-лесовик! - восхищенно проговорила Ольга. - Но что же он ушел? Почему не с нами?
 - Придет еще. Для него малеха твоя - главный праздник. Я своим умом постигнуть не могу, как он умеет обращаться с детьми и животными. Посмотришь со стороны и только диву даешься: они, как представители трех совершенно равноправных народов. Так что не трогайте их, у них, действительно, свои дела, нам не понятные. Он придет, непременно, но чуть позже.
 - Ну что, Оленька, - заговорил Крез, когда они отведали медовушки Дмитрича и слегка разрушили торжественную красоту стола. - Для начала я хочу разъяснить тебе, что ты для меня вчера сделала. По-моему, ты не до конца это понимаешь. Вот послушай теперь. Между мной и Кочевником любви-дружбы никогда не было. Когда он от моего дела кусок оторвал, больно куснул, но не смертельно. Но я с ним силой меряться не рвался - сколько мне доживать осталось? Что имею, за глаза хватит, а за амбиции людей своих класть не хотел. Стар стал, прежние грехи успеть бы отмолить, а не новые на душу брать. Но, как известно, два медведя в одной берлоге не живут, Кочевнику я, как кость поперек горла. Он молодой, горячий, ему расширяться надо. Не знаю, как ему стало известно про мой старый грех перед своими, но кто-то его в это старое дело посвятил. А когда он узнал, что за гость у меня, правильно рассчитал, что это хороший шанс покончить со мной раз и навсегда. Во-первых, вина моя напоказ выставлялась, во-вторых, выкуп этот непомерный должен был меня разорить. И ведь получилось бы у него. Но не получилось. Догадываешься, почему? Кто его дивные планы порушил, догадываешься? Ох, и лютует Шерхан!
 - Это еще кто? - спросил Алексей.
 - Да он же.
 - Кочевника так за глаза называют, - обронила Ольга. - Не любит он этого страшно.
 - А потому что сущность его подлая, трусливая в этой кличке. Так отгадала ты моя загадку, Олюшка?
 - Обо мне говорите?
 - Вот именно, золотая ты моя. И отблагодарить я тебя хочу, чтоб благодарность заслуге равна была.
 - Не надо мне ничего, - тихо сказала Ольга, не глядя на Креза.
 - Не хочешь от меня принять? - он усмехнулся, - Ты погоди, опаски против меня не держи. Знаю, слава моя тебя пугает, что с Кочевником мы одного рода-племени. Разного, Оля. Вот отец его мог бы тебе об этом сказать. Сейчас у меня на руках очень большая сумма денег, сохранила мне их ты. Но часть дел, из которых мне пришлось их вытягивать, теперь развалились, деньги стали свободными. И честно будет, если я скажу, что часть их - твоя. То, что утром тебе дал, это так, на булавки да перчатки. Сейчас я про настоящие деньги говорю, про состояние. Хочешь - бери их и в любой конец страны, руби все связи с прошлым, чтоб никто не знал, где ты, ни я, ни кто-то другой. А хочешь - назови место, где бы жить хотела. Я туда человека пошлю, он тебе квартиру приготовит, обставит и деньгами остальными как надо распорядится - в любой день приезжай, двери отпирай и живи безбедно. Здесь, я вижу тебе нравится, так живи сколько хочешь, отдыхай душой. Такое вот тебе слово мое, Оля.
 Она сидела, опустив глаза в стол. Когда Евдокимов замолчал, медленно подняла их на Алешу, встретила его взгляд.
 - Сейчас ничего не говори. Спехом такое не решают. Подумай, не тороплю. А хорошо, ребята, что Митрича нет - вот бы разобиделся, что кушанья его простывают нетронутые. Да и медовуха у него хороша! Ну-к, Олюшка, Алексей, негоже хлебосольного хозяина обижать. По боку все дела!
 На следующий день после позднего завтрака, когда солнце уже припекало вовсю, хозяин объявил план "мероприятий" на день: Алексею предписывался день покоя, поэтому ему надлежало взять удочки и отправляться на озеро; Ольге же с Натальей Дмитрич предложил сопровождать его на пасеку за свежим медом.
 - Но рано не вернемся, обед с собой прихватим.
 Наталья, самозабвенно влюбленная в "Митрича", с ним готова была хоть куда, но все же возможные неприятные моменты решила прояснить загодя.
 - А пчелки-то рассердятся! - предупредила она. - Ты, Митрич, знаешь, какие они кусачие? У тетки Лены одна такая злющая пчела жила!
 - Как можно, Наталья! Чего им сердиться? Мы с ними по доброму договоримся, медку себе возьмем и им оставим, так из-за чего сыр-бор поднимать?
 - А вдруг они подумают, что мы все себе возьмем...
 - Так я им шепну, ты про это и не сомневайся.
 Где водил хозяин гостей, какие угодья показывал, только когда прилетел Крез, Алексей на заимке был один.
 - Вот и кстати, - удовлетворенно проговорил Евдокимов. - Я как раз хотел с тобой одним поговорить. Перекусить чего найдется?
 - Александр Дмитриевич мне столько всего оставил - голодную роту накормить хватит, боялся, что помру с голоду, пока их нет.
 - Как ты, Алеша? Болит еще?
 - Почти нет. Александр Дмитрич, и, вправду, знахарь. Мне кажется, он вчера в бане даже заговоры бормотал.
 - Наверняка, не показалось. Лекарь он знатный, я потому вас сюда и отправил.
 - Спасибо. Мне кажется, ничего лучше и быть не могло. Даже Оля посветлела...
 - Об ней я и прилетел поговорить с тобой. Вчера, когда я Ольге перспективы ее дальнейшей жизни рисовал, лицо у тебя такое было, что вроде особого восторга ты от этих перспектив не испытывал. Я так понял, не по душе они тебе. Отчего?
 Помолчав, Алексей проговорил:
 - Знаете, почему я сюда приехал?
 - Ну, коль так вопрос задаешь, то я должен понять - не только по делам фирмы и не в поход по местам "боевой славы" отца.
 - Да, верно, это не главное. Понимаете, у меня мама - русская.
 - Примерно это я и начал предполагать. Да ведь такие, как Кира, - редкость.
 - Что же, вы ни разу и похожей не встретили? - испытующе посмотрел Алексей.
 - Про меня ты речь не веди, я в этом критерием быть не могу. Каждому по заслугам воздается, и у меня были те женщины, которых я заслужил, увы. - Крез вздохнул. - Значит, ты приехал на славянок посмотреть?
 - Через несколько лет мне будет тридцать уже. И до сих пор я не встретил женщину, с которой хотел бы всю жизнь быть рядом. Знаете, Олег Михайлович... вокруг меня всегда столько женщин было, блестящих, красивых женщин... я мог выбирать...
 - Да уж, в этом я не сомневаюсь, - с твоей-то внешностью. На отца ты разительно похож. Я постоянно удерживаю себя, чтобы не назвать Виталием.
 - Но это не то количество, которое в качество переходит. Наоборот, появилось... пресыщение, что ли? Я стал бояться - вообще, дано ли мне любить? Или я слишком избалован ими? Каждый раз очень быстро наступает разочарование.
 - Может потому, что ты искал похожую на мать?
 - Да, может быть дело в этом. Но они совсем другие - практичные, слишком самостоятельные. А мама без отца - подранок... Как и он без нее, он, пожалуй, еще в большей степени... Я тоже мечтаю, чтобы двое, как одно.
 - Тогда ты напрасно искал там свою половину, Алеша. Те ваши женщины, они эмансипацией себя испортили. Это неправильно. Мужчина должен чувствовать себя мужчиной, а для этого рядом должна быть Женщина. Европейки же видят ущербность свою в том, что они не мужчины. Природу исправляют. Самостоятельность, независимость, как самоцель: сегодня я с тобой, а завтра прекрасно без тебя обойдусь. Славянки - уникальны. Психология наших женщин, это синтез европейки и азиатки, уж самим местом проживания это обусловлено - Евроазия. От восточной жены-рабыни - жертвенность, самоотречение; от женщины Запада - независимость. Таких, как славянки, во всем свете больше не найдешь. Возьми любую: немка, финка ли, американка - у них чувства во времени распределены, поочередны. Сейчас она радуется, через час взгрустнуть может, сегодня любит, завтра остынет, равнодушна сделается. А у нашей женщины все одновременно происходит. Она умеет любить ненавидя... А жалеть в любви кто еще так умеет? И если любит, то до самоотречения, жертвенно, не задумывается, что в награду получит. Она непостижима, русская женщина, вечно загадочная. Вот крючок, на который мы, мужики, неизбежно попадаемся. Но это идеал, Алеша. Ты думаешь, что нашел такую?
 - Да.
 - Хм-м, - Крез прошелся по комнате, остановился, заложив руки за спину. - А может, ты оставишь ее, Алеша? Право, хлебнула она горького. А если не сможешь ты не вспоминать? Ведь одно только слово, Алеша, - проститутка. Сможешь ты никогда не произнести его даже в сердце?
 - Олег Михайлович!..
 - Погоди, Алеша, лучше я, чем потом ты сам себе. В тепле и ласке она быстро оттает. А потом, когда она перестанет быть такой, как сейчас? Колючестью своей защищаться перестанет, сможешь не ударить ни разу напоминанием?
 - Смогу, - твердо сказал Алексей.
 - Ну и хорошо, коли так, - улыбнулся Евдокимов. - А что ты уже успел предпринять?
 - Предложил оформить фиктивный брак и поехать со мной.
 Крез рассмеялся:
 - Естественно, куда она потом от тебя денется?
 - Вы что, думаете, я ей ловушку расставил, а потом воспользуюсь? - возмутился Алексей.
 - Да нет, нет, разумеется. Успокойся, - усмехнулся Крез. - С вашим фамильным благородством я тоже знаком. Но неужели ты думаешь, что женщина, пробыв какое-то время с таким, как ты, сможет потом запросто уйти? Да ты не сердись, Алеша, это так, пустое. Дай Бог, чтобы у вас все хорошо было, пусть она снова почувствует себя любимой и счастливой. Но это потом. А пока, как я понимаю, задача одна - увезти ее?
 - И боюсь, она может не согласиться. Да еще после ваших вчерашних соблазнов.
 - Выходит, усугубил? Но все это я и опять ей повторю. У нее выбор должен быть, чтобы не от безысходности кинулась к тебе. Но я постараюсь тебе помочь. Сейчас я домой, а к вечеру завтра приеду.

 - Ребята, я к вам со своей музыкой. Оля, маленький сюрприз для тебя. Отгадай-ка, кто это?
 Она без особого интереса обернулась к экрану. Евдокимов поставил кассету. И как только панорамные кадры сменились крупным планом, на лице Ольги появилось изумление. Она перевела взгляд с экрана на Алексея, потом назад и снова на него, будто не доверяя своим глазам.
 - Кто это, Алеша? - недоуменно проговорила она.
 - Это отец его, Оля, - Виталий Глебов. Человек, которого я глубоко уважал и до некоторой степени боялся. Я тебе за кассету эту, Алеша, не сказать как, благодарен. Такое удовольствие ты мне доставил.
 - Он что, профессиональный певец? - спросила Ольга.
 - Нет, всерьез он этим никогда не занимался. Правда, пока не уехали, он пел здесь, зарабатывал этим.
 - Ты, Оля, ресторан "У Сильвера" знаешь? "Сильвер" тогда за счет него процветал. Виталия Глебова до сих пор помнят, записи его прошлые ходят. Но не знал я, Алеша, что он опять поет.
 - Да он и не собирался. После переезда долго не пел. Иной раз месяцами про гитару не вспоминал. Сердился, когда мама и Антон просили петь, говорил, что весь его репертуар - сплошь пошлость и безвкусица или отшучивался, предлагал пленки слушать. Наверно, просто не было того состояния души, для песни. Он весь в другом был.
 - Глебов - человек масштабов, половины не признает. Представляю, как он в новое дело вгрызался.
 - Зато теперь он знает все до тонкостей, и оно уже не требует его всего. Наверно поэтому отца снова потянуло к музыке. Играл мелодии к хорошим стихам. Не писал, а по памяти, импровизировал. Сначала только в узком кругу, потом друзья узнали - у нас часто гости бывали, и я помню, как отца всякий раз просили петь. И тут кому-то в голову пришла гениальная идея - правление подарило отцу к юбилею фирмы студию. Он был страшно зол, устроил им разнос. К чести членов правления - они вели себя смиренно и стойко. У них был единственный, но неотразимый аргумент: они твердили, что как добрые христиане, спасают отца от страшного греха - не позволяют закопать талант в землю.
 - Эта кассета записана на той студии?
 - Да. Отец, как ни протестовал, они уговорили его записать одну-единственную кассету. Он согласился, чтобы его оставили в покое. А они купили время на ТВ и показали три песни. Для отца успех стал полной неожиданностью - о карьере певца он и не помышлял. А тут звонки пошли, предложения. Эта кассета, что я привез, уже третья.
 - Так отчего ты все три не привез?!
 Алеша пожал плечами.
 - Отец передал одну. Он не слишком серьезно ко всему этому относится.
 - Оттого, что дается ему легко, - сварливо проговорил Евдокимов.
 - Может быть. Он записывается только на своей студии. Никогда "живьем" не выходит и очень редко соглашается сняться на ТВ.
 - Какой у тебя отец... Что же ты даже не упомянул? Для тебя это тоже - не серьезно?
 - Отчего же? Отцом я горжусь. Но он - не предмет для хвастовства.
 - А он тебе и про мать еще не говорил.
 - Она что... тоже?..
 - Нет, - засмеялся Олег Михайлович. - Она не поет. Она то, что в жизни бывает очень редко. Знаешь, что?
 - Нет.
 - В жизни редко случается чудо. А вот мать его - Кира Ясная - и есть чудо. Алеша, я все спросить хочу, нет ли у тебя с собой фото? Очень хочу посмотреть, какие они теперь?
 Улыбнувшись, Алексей раскрыл бумажник, в обложку которого было впаяно семейное фото Глебовых.
 - Из всего, что у меня взяли, это почему-то больше всего жалко было.
 Крез, внимательно разглядывая лица, проговорил:
 - А Кира и не постарела как будто. Расцвела. Я ее молоденькой видел, девчонкой почти.
 Он протянул снимок Ольге. Она долго и пристально всматривалась в лица Виталия, Киры...
 - А это кто, Алеша?
 - Анютка, сестричка.
 Кинув еще взгляд на фото, Оля вздохнула:
 - Хорошая у тебя семья, Алеша. Какие лица светлые.
 - У них замечательная семья, Оленька. Виталий и Кира - поразительно красивые люди. То, что внешне - я не про это. Их настоящая красота в другом, - Крез внимательно и серьезно посмотрел на Ольгу. - А ведь у тебя есть возможность узнать их. У тебя был выбор, Оля, ты подумала?
 На ее лицо как будто облачко надвинулось, погасило его теплый свет. Она долго посмотрела на Алексея, чуть улыбнулась виновато и печально.
 - Прости, Алеша. Я верю, семья у тебя замечательная, но я... какое отношение к этому имею? Как ты меня представишь? Правду скажешь? А профессию мою назовешь?
 - Оля! - с досадой воскликнул Алексей, но как будто одернул себя, тихо добавил: - Не смей. У меня ощущение, что ты с садистским удовольствием тычешь в свою рану. Да, в семье мы ничего друг от друга не скрываем. Но еще я скажу, что ты - Богом посланное мне спасение.
 - Спасение?.. Алеша, я ведь тогда про тебя ничего не знала... Я думала, что ты один из них, такой же... Что дверь открыла... Может, я больше им досадить хотела, чем ради тебя...
 Крез резко поднял руку, прерывая ее.
 - Скажу тебе вещи страшные и жестокие, но все равно скажу, чтобы больше не слышать подобные глупости. Значит, не ради Алексея на смерть такую мученическую себя обрекала? А ради кого? Травиться-то чем собралась? У тебя что, цианистый калий в тумбочке завалялся? Ведь наверняка лекарством каким-нибудь, а от него помирают долго. У тебя этого времени не было - шерхановы щенки прикатили минут через пять после твоего возвращения. Да прежде, чем ты померла, они бы на кусочки тебя порезали. Это в лучшем случае. А вернее - отходили бы тебя от смерти, а уж потом Шерхан бы за тебя принялся. Ты, Ольга, не глупа и если скажешь, что не подумала про это, так я тебе не поверю.
 Она сидела бледная, ни на кого не глядя.
 - Зачем вы так, Олег Михайлович? - укоризненно проговорил Алексей, подходя к ней.
 - Извини, Оля, но это все правда. И ты все понимала. Зачем же глупости говорить?
 Алеша сел рядом с креслом на ковер, посмотрел снизу ей в лицо. Глаза их встретились. Отчего-то Ольга не могла выдержать его прямой, открытый взгляд. Оттого, что смотрел он в самое сердце, а там было черным-черно? Но сейчас она не отвела глаза. "Да, неправду я сейчас сказала. Ради тебя это было. Чтоб тебя спасти." Как давно ей не встречался человек, для которого она не была только средством удовлетворения похоти. Который защитил. Что будет с ней - все равно. Если даже этому, из Системы, показалось гнусностью то, что с ней делали, - как, почему она терпит? За жизнь цепляется? Разве это жизнь? Ради дочери? Лучше Наташке никогда не понять про нее... Она толком и не видела его до того утра, когда вошла к нему. А когда увидела, глаза его, рубашку кровью испятнанную... Почему-то прожгло тогда ощущение, предчувствие - ему отсюда не выйти. И стало не страшно умереть вместо него. А он отказался... Это было полной неожиданностью, она растерялась тогда... Оля чуть улыбнулась - дрогнули уголки губ.
 - Сделай, как я прошу, - сказал Алексей. - Я очень хочу, чтобы вы со мной поехали. Если вы тут останетесь, мне спокойно не будет. Никогда.
 Крез не дал ей ответить, заговорил:
 - Из того, что в прошлый раз сказал тебе - ни слова назад не беру. И все же Алеша прав насчет "спокойно не будет". Этот червячок и меня точит, если уж честно тебе сказать, Ольга. Уж больно зол на тебя Кочевник. А в злопамятстве его мы убедились, для него срока давности не существует. А ну как западет он на то, чтобы рано или поздно поквитаться с виновницей провала его шикарного плана? Как мне уберечь тебя, Оля, - не вечный я. Тем более что отношения наши приняли такой оборот, что миром дело кончить нельзя. Будет война. И начнется она, как только вы в безопасном месте окажетесь. Разборка мощная предстоит. Они убедятся, что благодушие мое - не слабость, и у старого волка еще достаточно зубов, чтобы у всякого отбить охоту кусать его. Они этого хотели, они это получат. Из двоих один останется, и я не уверен, что этим одним непременно я буду. Может, это моя последняя охота, но она будет славной, и в любом случае я ни о чем не пожалею. Поэтому много времени на размышление я вам отпустить не могу. Завтра утром ты, Ольга, скажешь, на что решилась и я отдам нужные распоряжения.

 Улетали они из аэропорта на двести километров удаленного от города Креза.
 - Счастливо тебе, Алеша. Что приехал - спасибо. Не много у меня таких праздников для души в жизни было. Ты ведь не жалеешь, что приехал, правда?
 - Сожалею? Что вы!
 - Правильно. Все хорошо. И для меня тоже - что ни случается, все к лучшему. Ты, как катализатор сработал, ускорил развязку. Отцу скажи - настоящий он мужик, такие редкость. Хорошо, что есть на земле глебовская порода. Ты, Алеша, тоже сына вырасти, непременно. А если Олегом его назовешь, вот славно будет. Моего корню не останется, так хоть вот так, краешком прикоснусь, хоть знать, в ком имя мое дальше жить будет.
 - Хорошо, Олег Михайлович, это я вам обещаю. Если будет у меня сын, назову его Олегом.
 - Будет, Алеша, непременно будет. Продолжатель рода должен непременно быть. А маме передай... - он улыбнулся задумчиво и замолчал.
 Крезу хотелось спросить: "Знаешь ли ты, чего стоит твоя мать? Знаешь ли ты, что отца ждала моя судьба? Посмотри на меня - вот таким он был бы: одиноким, с оборванными корнями, и так же, как я, имел бы много лиц. Знали бы его жестоким, кровавым, кому не преграда ни кровь, ни смерть; и великодушным знали бы. Но мало кто знал бы о страдающей душе, обделенной теплом и лаской. Нет, Алеша, тебе и в голову не приходит сейчас увидеть на моем месте отца, потому что в жизнь Глебова вошла маленькая хрупкая женщина, такая слабая, беззащитная... - Крез вздохнул. - А вот займи Глебов его место, Кочевник не появился бы. Глебов двадцать лет назад рассмотрел его паскудную душонку, предупреждал - "восточный человек".
 Ничего этого Крез не сказал. Улыбнулся:
 - Ничего не говори. Поцелуй за меня. Перед Кирой Ясной можно только преклоняться, а говорить - что скажешь? Оленька, - повернулся он, - тебе подарок. Я бы хотел, чтобы он свадебным был.
 Она быстро и коротко глянула на Алексея, сказала:
 - Олег Михайлович, подарок не к месту... брак-то у нас...
 - Ох, только не надо этого слова. Я и сам помню, не склеротик еще. Но я сказал - хотел бы. Все это словословие, а суть - вот.
 Он вынул из кармана небольшой пластиковый прямоугольник.
 - Что это? - не притрагиваясь к нему, спросила Ольга.
 - Кредитная карточка. Вот буковки видишь? Это название банка в Берне, там на твое имя открыт счет вот на эту сумму.
 Алеша взял карточку, взглянул на цифры и пристально посмотрел на Евдокимова.
 - Олег Михайлович!..
 Тот жестом остановил его.
 - Это твое приданое, Оленька. Дочери у меня нет, давать мне его не за кем, так будь мне дочкой хоть вот так.
 Ольга испуганно смотрела на Алексея, не зная, как реагировать.
 - Да ты на него не смотри. Сама говоришь, что он не супруг, а фикция. Фикция и есть - женился, супругу даже поцелуем не одарил.
 - Олег Михайлович, - недовольно проговорил Алексей. - Это вы оставьте, это мы без вас.
 - Понятно, - вздохнул Крез. - А вот я бы не отказался. Позволишь, фиктивный супруг?
 Улыбнувшись, Ольга шагнула к Евдокимову, и он крепко расцеловал ее.
 - Счастья тебе, дочка. Себя - люби, ты того стоишь. А ему - верь, всему, что говорить будет, верь. Завидую, что тебе только предстоит еще познакомиться с его семьей - и восхищение впереди, и любовь к ним. Правда, завидую. - Он наклонился, взял на руки Наташку. - Вот кто всех счастливее будет. Право, я чувствую, расти будет в любви и неге, в достатке. Вот меня забудет, жаль, - вздохнул он. - Вот, для памяти.
 Он вынул из кармана и надел ей медальон. Прижал к себе кудрявую головку, поцеловал. Глаза его наполнились влажным блеском.
 - Видать, заразился я таки от того сумасшедшего профессора - к деткам стал душой слаб. Эх, плюну я на все дела и уеду к нему на заимку - что мне еще надо в этой жизни? - Он вздохнул, поставил девочку на пол.
 - Как вы со счетом успели? - спросил Алексей.
 - Самолеты, Алеша, каждый день летают и помощников много - было бы желание.
 - Удачи вам.
 - Спасибо. Удача мне пригодится. О, посадка! Идемте, ребята, славно мне с вами было.
 Оля подошла, поцеловала в щеку. Губы ее вдруг задрожали, она шепнула:
 - Простите... Я плохо о вас думала.
 - А теперь думаешь, я хороший? - засмеялся Крез. - Зря. Я - всякий. Вот он - хороший, ему верь, это тебе мой наказ, дочка.
 - Я буду помнить. Спасибо за все.

 Сначала Анюта была в бешенстве, места себе не находила, готова была кусаться от злости. Как он посмел!? Как посмел!? Да она шагу не сделает к нему! Пусть придет и объяснится и неизвестно еще, будет ли прощен! Ничтожество! Самец! Какая грязь! Как гадко!
 Но никто не летел ей во след с извинениями, никто не спешил давать объяснения и оправдываться. И мало-помалу буря в душе Анюты стихала, она обретала способность более адекватно оценить ситуацию, в которую нечаянно попала.
 Кто виноват, что, придя по делу, и, не застав хозяина дома, она решила дождаться и неожиданно заснула в его огромном, уютном кресле. А потом ее разбудил шум, и она выпорхнула на лестницу - вот она я! Подарочек! Увиденная вчерашней ночью сцена со всеми подробностями возникала перед Анютой, и она готова была биться головой, чтобы выколотить ее из памяти. И тогда она начинала говорить себе: он одинокий, независимый мужчина, не связанный ни перед кем никакими обязательствами. Интересный, обаятельный, нежный... И Анюта против воли снова видела запрокинутое лицо женщины в пышном обрамлении темных волос - на фоне стены они казались черными... Анюта изо всех сил зажмуривалась, словно это происходило сейчас, наяву. Но это не помогало, и возникали его растерянные глаза, обращенные к ней. И даже саму себя видела - как ошарашено замерла столбом... Кто эта женщина? - мучилась Анюта вопросом. - Его подруга? И какой-то женской интуицией угадывала - не тянет она на его женщину, это девка с улицы, снятая им на ночь. И вновь в ней вспыхивало негодование и чувство брезгливости, но одновременно, как ни странно - облегчение.
 Однако, почему он не приходит? Не придал этой нечаянной встрече такого значения, как она? Не считает нужным комментировать свои поступки? Или не идет от стыда? Или сердит на нее, Анюту?
 К концу дня Нюта не находила себе места уже по другой причине - она должна была увидеть его, чтобы получить ответы на эти свои вопросы. Пусть он и не скажет ничего, ей бы только на глаза его посмотреть...
 Дом был погружен в темноту. Его что, опять нет? Входная дверь оказалась незапертой и легко подалась под ладонью. Темнота просторного пустого холла была наполнена шелестом дождя. Она поднялась по лестнице, подсвечивая себе под ноги брелком-фонариком. На втором этаже остановилась в нерешительности, потом уверенно направилась к его кабинету.
 Нюта не ошиблась - он был здесь. Не замечая ее, облитый светом наружного фонаря, он стоял у окна. Поднял руку, вздохнул, запрокинул голову и залпом опорожнил стакан, оказавшийся в его руке. Сразу за этим она услышала короткое звяканье стекла и бульканье. Анюта нашарила клавишу выключателя, и яркий свет залил комнату.
 Он обернулся и несколько секунд, щурясь, смотрел молча. Потом проговорил без удивления:
 - Откуда ты, прелестное дитя?
 Вопрос был, скорее, риторическим и Нюта посчитала возможным не отвечать на него.
 - Случилось что-нибудь? - Он подошел к ней, резко пахнуло спиртным, Анюта поморщилась.
 Антон сказал:
 - Извини, ребенок, - и вяло помахал ладонью перед лицом.
 - А у тебя ничего не случилось? - поинтересовалась Анюта.
 - У меня? - Он вздохнул. - Малышка, тебе лучше уйти, я в отвратительном настроении, - сообщил он. - Пьяный забулдыга - плохая компания для маленькой девочки.
 Анюта прошла мимо него, стряхнула с ног мокрые туфли и забралась на диван, поджав ноги.
 - Значит, вот так? - Антон некоторое время, покачиваясь, смотрел на нее, потом сморщился и сказал: - Я весь прокис...
 - Раскис, - подсказала Анюта.
 - Я и говорю. Я сам себе противен, когда я такой. Анютка, будь человеком, иди отсюда.
 - Так почему у тебя отвратительное настроение? - усмехнувшись, спросила она.
  Антон вздохнул и отвернулся в окно, лицо его укрылось в тени. Шелестел дождь в листве платанов. Анюта пыталась понять - от вчерашней встречи он впал в такое уныние? Но, судя по тому, как он с ней разговаривает, - едва ли, он как будто и не помнит о том. Тогда что?
 - Антон... - напомнила она о себе.
 - Помнишь, я знакомил тебя в клинике со своей пациенткой?
 - Конечно. Это та очаровательная девчушка?
 - Правда, помнишь?
 - Ее зовут Олби и у нее удивительные голубые глаза.
 - Она умерла вчера ночью. Я не смог одолеть эту проклятую болезнь. Столько раз казалось, что вот, уже лучше! А потом снова все возвращалось, - казалось, Антон разговаривает сам с собой. - Маленький стоик... Эта ее неизменная доброжелательность... Она никогда не жаловалась и не капризничала. Ты понимаешь, она меня утешала, когда ей становилось плохо! Она - меня. Непостижимо! Я приносил ей шоколад, и она так радовалась, а оказывается, она не любила шоколад.
 Антон поднес руку к лицу и обнаружил в ней стакан. Некоторое время удивленно рассматривал эту композицию, но, кажется, уже не видел того, что было перед глазами. Взгляд скользнул за окно, вдаль, сквозь дождь.
 - В последние минуты рядом с ней никого не оказалось. Я знал, что это может случиться внезапно и просил не оставлять ее одну... Наверно, ей было страшно. Мне отдали письмо Олби. Она знала, что умрет, и написала мне письмо... Я не смог прочитать его до конца. Господи! Чего я не сделал для нее!?
 - Антон, - он обернулся и увидел в ее глазах непролившиеся слезы. - Можно, я выпью с тобой? Я хочу выпить за Олби, за то, что она избавилась от страданий и обрела покой.
 Антон подошел к бару.
 - Что тебе налить?
 - Того же, что себе.
 - Я водку пью.
 - Значит, водку.
 - Мне сегодня только пьяных детей не хватало, - пробормотал Антон, но плеснул Анюте из своей бутылки.
 Горло опалило огнем, она посидела с закрытыми глазами, потом сказала:
 - Ты все для нее сделал, большего бы никто не смог. Ты сам знаешь, что ее болезнь была настолько редкой, что ее и лечить поэтому не научились. Благодаря тебе она прожила дольше. Это ты тоже знаешь. И не от того тебе плохо, что не сделал что-то. Ушел очень светлый человечек, поэтому... Утешься тем, что теперь ей лучше, чем было здесь. Душа ее жива и теперь счастлива - думай об этом.
 - Откуда вы беретесь, маленькие, такие мудрые женщины? - Он вздохнул. - А ты чего среди ночи прилетела, по дождю?
 Зачем она приехала, Анюта и сама не знала. Поддалась нестерпимому желанию увидеть его.
 - Может, почувствовала, что тебе плохо.
 Он усмехнулся:
 - Брось это, Нютка, ты не нужна мне в качестве опекунши. Я достаточно большой мальчик, не нуждаюсь, чтобы мне сопли и слезы утирали. А то, что прокис... пардон, раскис перед тобой, так это ты меня в такой момент застала. Я просто хотел по-русски помянуть нерусскую девочку Олби. Теперь отправляйся бай-бай, малышка. Я страшно устал и хочу спать.
 - А в качестве кого я тебя устраиваю?
 Секунд пять Антон смотрел на нее, потом проговорил:
 - Прости, я сегодня соображаю туго. Чего ты такое спросила?
 - Ты сказал - не в качестве опекунши. А в каком?
 Антон опять сосредоточенно посмотрел на нее, потер лицо руками.
 - Давай четко и медленно - чего ты от меня хочешь? - устало спросил он.
 - Чтобы ты сделал мне предложение.
 Брови Антона полезли на лоб.
 - А почему не удочерить?
 - В качестве отца ты мне не нужен. Да и зачем мне два?
 - Даже со скидкой на водку... да не так уж много я тебе и налил... Ты сама-то слышишь, что ты говоришь?
 - Перестань ты прикидываться слепым. Ты же знаешь, что я тебе люблю, по-настоящему и много лет.
 Некоторое время Антон стоял неподвижно, устремив глаза вниз, потом тяжело подошел к телефону.
 - Кому звонишь?
 - Глебову.
 Анюта смотрела, как он набирает номер, потом спорхнула с дивана, положила руку на рычажок.
 - Ночь ведь. Они спят.
 - Я хочу, чтобы отец забрал тебя.
 - Я давно уже совершеннолетняя.
 - Анютка... Уходи, убирайся отсюда!
 - Не гони меня, - тихо проговорила она. - Я ведь знаю, ты не хочешь, чтобы я ушла. А гонишь - от страха, потому что иначе придется себе в этом сознаться.
 - Милый ребенок, для своих эротических фантазий ты выбрала первого попавшегося мужика, что под рукой оказался. Чем я виноват, что оказался этим первым попавшимся? Нельзя быть такой неразборчивой. Будь добра, найди для любовных экспериментов кого помоложе.
 - Да-да, сообщи мне, сколько тебе лет. Я понимаю, почему ты так со мной разговариваешь - надеешься, что разобижусь и уйду? Я не обижусь. Мне на этот разговор трудно было решиться, и не за этим я сегодня ехала... но хорошо, что так получилось. Антон, ты ведь тоже любишь меня, хоть себе-то признайся. Так почему мы должны с собой бороться? Из-за разницы лет? А разве любовь непременно должна укладываться в какой-то регламент? Вот до сих пор можно, а тут - уже не сметь? Слышишь ты меня? Антон, я люблю, я хочу быть с тобой, жить в твоем доме, дарить свою любовь. Почему нельзя, скажи мне?
 Помолчав, он проговорил тихо угасшим голосом:
 - Потому что я слишком стар...
 Нюта покачала головой:
 - Ах, как жалобно! Нашел же слово. Не твое оно, не бери лишнего. Может тебе шестьдесят? Семьдесят? Да папа насколько старше тебя, а когда он первый раз у меня в институте появился, девчонки отпали. Представляешь, ни одной не пришло в голову, что это мой отец. Они решили, что я такого шикарного мужика закадрила.
 - Бог мой, Нюта, что за босяцкий лексикон?
 - Антон, милый, назови меня своей невестой, и ты увидишь, каким образцом добродетели я могу быть.
 - О, Боже, - Антон сел в кресло, уткнулся лицом в ладони. Анюта терпеливо ждала, когда он заговорит. Он потер переносицу, неловко заговорил: - Анюта, я хочу, чтобы этот разговор никогда больше не повторился. Уясни раз и навсегда - между тобой и мной все останется так, как есть.
 - Не останется! Ах, какой благородный, готов принести свою любовь в жертву! Кому! И на черта мне эта жертва? Да ты просто трусишь! Тебя удобнее водить шлюх в этот дом! Ну так я стану такой, как эта... вчерашняя! Я буду преследовать тебя, навязываться! Я пересплю с кем угодно, забеременею и скажу маме, что это твой ребенок!
 - Дура! - Антон оттолкнул ее, она упала на ковер, всхлипнула.
 - Это ты... глупый... - проговорила она дрожащим голосом. - Ну, давай, будь благородным... Решил мне жизнь не портить, да? Все останется, как есть? Хорошо, пусть останется. Я буду жить с тобой рядом и стареть. Через сколько лет ты сочтешь, что мне уже нечего терять? Не нужен мне никто, Антон! Зачем мне свою душу ломать и искать кого-то, если я знаю своего единственного, нужного мне. С тех пор, как я стала осознавать себя, я видела тебя и папу. Я знаю, каким должен быть настоящий мужчина и знаю, какая это редкость. Какое счастье, что один из них со мной рядом - самый добрый, мудрый, самый лучший. Когда ты на меня смотришь, у меня аритмия начинается. А твои руки! Я могу любоваться ими бесконечно, какие они сильные, нежные, какие бережные. Знаешь, я обожаю болеть. Не надо объяснять почему? Когда я воображаю, что эти руки сжимают меня в объятиях, у меня перехватывает дыхание. Обними меня, Антон, сколько я могу жить иллюзиями? - Она заторопилась в ответ на его протестующий жест. - Погоди, наберись смелости поговорить со мной об этом. Прости, если причиняю тебе боль... но разве ты не устал жить на краю чужого счастья? Это не твое окно в ночи, не твой очаг. Сколько можно тянуться к тому, что никогда не станет твоим?
 Антон долго молчал, потом проговорил глухо:
 - Сама поняла или подсказал кто?
 - Я же не без глаз, - все так же тихо ответила Анюта. - А чего не увидела - сердце подсказало.
 - Ты умнее, чем я ожидал, - коротко усмехнулся Антон.
 - Да, ты так старательно убеждаешь себя, что я несмышленыш, что почти веришь в это - "ах, малышка, ах, детка"! Тебе так удобнее.
 - Ну, коль ты взрослая и такая умная... Ты не можешь ни понимать, что я могу... иметь отношения с кем угодно, но не с тобой...
 - Почему? Психологический барьер? Как смотреть в глаза любимой женщине и просить руки ее дочери? Вроде как изменять ей?
 - Уж не ревнуешь ли ты? - поморщившись, горько усмехнулся Антон.
 - Для этого надо быть совершенной идиоткой. Я знаю тебя, маму, отца. Я уверена, ты ее даже не поцеловал ни разу... ну, может, как брат. Мама - она как солнышко. Как же можно ее не любить? И как ревновать к солнышку? Неужели ты не понимаешь, какой счастливой можешь меня сделать? Я представить не могу, что мне надо уехать от мамы, от отца, войти в чей-то, совершенно чужой мне дом... И от одного тебя зависит сохранить для меня все это. Почему ты не хочешь, чтобы я была счастлива?
 - Анюта... если уж для тебя не секрет, что всю жизнь я люблю одну женщину... твою мать... Как же ты хочешь видеть меня своим мужем, если я люблю другую?
  - Почему другую? Ты меня любишь. А мама... Это что-то другое. Я чувствую, но как объяснить... Если случится так, что она вдруг станет свободной, ты ведь не женишься на ней... Будешь всю жизнь рядом, самым верным другом, опорой, но не мужем.
 Антон усмехнулся.
 - Устами младенца...
 - Знаешь, я должна быть с тобой совсем честной... Я такой мудрой не всегда была. Помнишь меня лет в 13-14?
 - Еще бы! Твой переходный возраст!
 - Антон, я тогда очень гадкой была? - виновато спросила Анюта.
 - Ну, так уж я не сказал бы...
 - Нет- нет, я знаю, я была маленьким чудовищем.
 - Если честно, ты доставила мне немало горьких часов. Я не мог понять, за что ты вдруг стала так ненавидеть меня. Ты, как ежик, ощетинивалась колкостями, язвительностью, я стал для тебя врагом номер один.
 - Ты прости, ладно?
 Антон улыбнулся:
 - К счастью, это не слишком долго продолжалось.
 - Папа моей дури конец положил. Он-то безошибочный диагноз поставил. Все было из-за того, что я впервые задумалась об отношениях между тобой и мамой. Что-то поняла, что-то дофантазировала... Короче, накрутила себе такого, что раздражалась на отца - как он может такое допускать, а тебя, действительно, ненавидела и любила одновременно, рвала сердце между любовью и ненавистью, места себе не находила, а выливалось все на тебя. Теперь мне стыдно - это самое гадкое, что я сделала в жизни. А папа однажды зашел ко мне после очередной, совершенно дикой выходки, положил передо мной книжку и сказал: "Пощади его". Я потом книжку эту, чуть ни каждую страницу улила слезами от стыда, от раскаяния, что мучила тебя, а ты терпел мои выходки. Если бы тогда меня кто-нибудь как следует, выпорол, я бы только благодарна была. А про тебя после той книжки я все-все поняла и полюбила... - Анюта искала слово. - Наверно, так религиозные фанатики своего Бога любят. А мое божество - ты.
 - Что же это за книжка, что все про меня объясняет?
 - Не про тебя. Про одного русского писателя. Только после нее я поняла, что тебя не ненавидеть надо, а преклоняться перед тобой.
 После длинной паузы Антон спросил, не глядя на Анюту:
 - Отец что, догадывался... о твоих фантазиях в отношении меня?
 - Боишься назвать вещи своими именами? - усмехнулась Анюта. - Что люблю тебя? Разумеется. Он всегда все понимал про меня раньше меня самой. Ты же его знаешь.
 - Да, действительно, я настолько знаю Глебова, что мог этот вопрос и не задавать. - Он провел рукой по лицу, проговорил: - Все же я здорово пьян. Я не должен был позволять тебе этот разговор. Наверно, я сказал что-то, о чем пожалею завтра. Но если даже не сказал - ты сказала... И я уже не смогу сделать вид, что ничего не случилось и между нами не может быть прежних отношений. Это плохо. - Он внимательно посмотрел на нее, провел пальцем по щеке. - Не надо было тебе приезжать. Идем, я отвезу тебя домой. Не надо нам... лишнее все это.
 Он встал из кресла, и поспешно поднялась Анюта.
 - Хорошо, - согласно кивнула она. - Я уйду. Но... награди меня за мою послушность... поцелуй меня.
 Пальцы Антона сжали ее плечи и резко отстранили от себя, будто Анютины губы уже коснулись его.
 - Сумасбродка! Разумеется, ты привыкла получать любую игрушку, - твой отец слишком потакал обожаемому дитяти. Но я не игрушка, мои чувства - не предмет детских капризов!
 - Вот именно! Я как раз и хочу, чтобы ты понял - это не детский каприз, я не ребенок! Поцелуй меня, может, тогда ты почувствуешь во мне женщину!
 Антон встряхнул ее.
 - Прекрати! Немедленно прекрати! Тебе будет стыдно!
 Анюта закрыла лицо руками.
 - Будет стыдно?.. А сейчас, думаешь... Все не то, не так... Я вешаюсь на тебе от отчаяния... Потому что ты, любя меня - а ты любишь, я знаю... Но ты готов предать эту любовь, отказаться от меня - почему, Антон? Ради чего!? Кто этого от тебя требует!? Что мне еще сделать, чтобы ты понял - не надо мне этой жертвы! Что я могу? - сквозь слезы проговорила Анюта. - Я совсем даже не умная и на любой мой довод ты находишь свое "нет". Что я должна сделать? Мне стыдно... Прости...
 Она больше не могла говорить, стояла, низко наклонив голову, прижав к лицу ладони, пытаясь задавить всхлипывания.
 - Ну вот! Полночи доказывала, что уже большая, а плачешь совершенно по-детски. Взрослые женщины плачут молча и слезы красиво струятся по их щекам.
 - Не смей надо мной смеяться... знаток! - всхлипывая, но сердито сказала Анюта.
 Вздохнув, Антон усадил ее в кресло.
 - Милый ребенок. Раньше ты набивала себе шишки на лбу и училась твердо держаться на ногах. Отрицательные эмоции те же шишки - взрослей. Это полезно. - Антон намеренно говорил насмешливо, с ноткой цинизма - пусть она начнет злиться, наконец, что ли... И не выдержал, не переломил себя до конца, присел на подлокотник кресла, провел рукой по ее волосам. - Успокойся... не плачь, не надо. Все пройдет, все шишки заживут.
 Она быстро подняла голову и у Антона сжалась сердце - Кирины широко открытые глаза смотрели на него, и это он позволил любимым глазам наполниться горечью слез...
 - Все заживает, Антон? Все? А твоя боль? Тебе больше не горько, что любимая женщина - не твоя? Ведь не проходит, если настоящеее, тебе ли не знать. Зачем ты мне этой боли желаешь?
 - Анюта, - глухо сказал Антон, - это жестоко...
 - Прости, - она сморщилась, - я не хотела... прости...
 Он прижал ее голову к груди, гладил волосы. Она затихла, только прерывистое дыхание опаляло ему грудь сквозь рубашку. Он чувствовал - она плакала беззвучно. Он и сам готов был заплакать, чтобы слезами излилась жгучая горечь. Что он завтра должен решить? Бросить в машину чемодан и бежать от этой девочки? Остаться? Один он мог бороться с собой, но против нее и себя - нет. Как все было просто - он души не чаял в этой крошке с Кириными глазами. Брал ее на руки - частичку Киры - и был от этого счастлив. В малышке он любил Киру. Теперь, когда любовь его получила столь мощную подпитку, - прикосновения, тепло маленького тельца, его аромат, - любовь овладела им, стала неодолимой. Он не мог противиться ей, когда приходил к Глебовым и навстречу ему несся этот комочек тепла и нежности, Малышка обвивала его ручонками, тыкалась мордашкой в шею, в щеку. Он не мог противиться, когда видел слезки в прекрасных глазах и приходил облегчить боль, вылечить или просто успокоить. Да и не хотел бороться. А девочка росла. И когда он понял, что любовь его принадлежит не Кире, а девочке с пытливыми глазами, было уже поздно.
 Он вздохнул. Анюта медленно подняла лицо, потом руку, провела кончиками пальцев по щеке. Он отстранился.
 - Анютка, лет через пятнадцать-двадцать я превращусь в развалину, а ты...
 - Это целая вечность! - воскликнула она.
 Антон дернулся было встать, но она сжала его руки, и снова заблестели в глазах слезы. Но не они и не судорожно сжавшиеся пальцы остановили его - отчаяние в глазах, в задрожавших бровях, и он не встал, не отошел, способный лишь на видимость протеста, когда сказал:
 - Анютка... не железный же я...
 Голос подвел, и вместо насмешливой защитительной фразы получилось хрипло и умоляюще. Она не шевельнулась. Только глаза умоляли не оттолкнуть пренебрежительно, не отвернуться. Она перевела взгляд на губы Антона, и он медленно наклонился, коснулся ее лба. Она судорожно вздохнула, как будто испугалась. И этот непроизвольный вздох сломал так старательно возводимую Антоном баррикаду и как вода из взорванной плотины, нахлынула на него безграничная нежность к этому чистому, доверчивому, юному существу, с которым всего несколько минут назад он так отчаянно сражался... Ладони скользнули на тонкие плечи, он склонился к раскрывшимся ему навстречу, припухлым от недавних слез губам...

 Когда Виталий спустился, одетый к утренней пробежке, Анюта уже была внизу. Против обыкновения, она не заставила себя ждать.
 - День начинается с приятного сюрприза, - улыбнулся Виталий. - Доброе утро, дочь.
 - Привет, папа, - Анюта подставила ему щеку для поцелуя. - Помчались?
 Трава была мокрой от ночного дождя, но небо сияло бездонной голубизной. На берегу озера они, как обычно, остановились полюбоваться причудливыми струями тумана над зеркальной гладью озера.
 - Ночью ты сильно промокла?
 - Нет, - машинально ответила Анюта и быстро обернулась. - А ты откуда знаешь?
 Виталий засмеялся и, не отвечая, спросил:
 - Где вы изволили быть ночью, сударыня?
 Нюта на мгновение смешалась, но сейчас же снова прямо посмотрела на отца:
 - Я была у Антона.
 Несколько мгновений он с улыбкой смотрел на нее, потом неожиданно спросил:
 - Ты счастлива?
 - Папка! - изумленно вскрикнула Анюта и вдруг подбежала к нему, обняла за шею, спрятала лицо на груди. - Папка, откуда ты все всегда про меня знаешь?
 - Ты моя частичка. И я тебя очень люблю.
 - Ты лучший в мире папка! Я готова сама себе завидовать, что ты у меня такой.
 - Анют, - Глебов отстранил дочь. - Мама-то прежде меня должна была узнать.
 Она замотала головой.
 - Почему?
 - Пап, я себя ужасно вела. Мама бы никогда так не сделала. Я очень стараюсь быть такой, как она, но на этот раз была безобразно хуже... Мне стыдно перед ней.
 - Моя маленькая, глупенькая дочурка. Тебе нужно это пятнышко на твоем счастье? Пусть оно будет ослепительным и чистым. И неужели ты сомневаешься в маме? Она будет очень рада. И за тебя, и за Антона.
 - Антон сегодня приедет к тебе.
 - Тем более. А знаешь, вчера поздно вечером звонил Алеша.
 - Ой, что же ты молчал столько! Скоро он вернется?
 - Теперь скоро. Вы с ним будто договорились, он тоже сообщил потрясающую новость. Твой брат женился и везет жену домой.
 У Анюты приоткрылся рот от изумления.
 - Алешка?.. Женился?.. Почему?..
 - Ты хотела сказать - почему там? Чтобы ей разрешили выезд.
 Анюта радостно засмеялась:
 - Папа, папулечка, как это здорово! У нас будет сразу две свадьбы! Папа, когда он приезжает? Я ужасно хочу поскорее увидеть его жену!
 - Анютка, угомонись. Кстати, мама хотела тебя сразу же и сказать об этом, вечером. И обнаружила, что тебе нет.
 - Папа, какая я счастливая!
 - Мы с мамой тоже. Но как вы поспешили вырасти... Мы и не заметили, как это произошло. - Виталий вздохнул, но улыбка его была светлой. - Идем поскорее к маме, пусть ей ни на минуту не будет одиноко.

 - Алеша, я уже не хочу пить, я в машину пойду.
 В маленьком придорожном кафе было безлюдно.
 - Хорошо, иди, я только за сигареты расплачусь.
 Оля пошла к выходу, стараясь не смотреть на здоровенного, похожего на бритую гориллу парня с обнаженными, искусно татуированными плечами. Слава Богу, второй ушел куда-то, а то хоть словом бы, да зацепили... Ольга чувствовала, как он пожирает ее глазами.
 ...Алексей услышал приглушенный вскрик, метнулся к двери. Сзади еще грохотали снесенные им стулья, когда он был уже снаружи. Оля извивалась в руках стриженого амбала с мощным загривком - он пытался запихнуть ее в машину.
 - Эй! - Алеша хлопнул его по плечу - тот обернулся. - Отпусти ее, лысый.
 - Wha-a-at? - начал медленно распрямляться амбал.
 - "Что-что..." Расплодилось вас, тупых головастиков, - проговорил Алеша.
 В следующее мгновение Ольга увидела, как стриженый катится по асфальту туда, куда направил его хлесткий удар. Дрожа, она метнулась к Алексею, прижалась к нему. Глянув поверх плеча, она испуганно вскрикнула - из кафе вывалился приятель стриженного: правая рука в кармане, голова по-бычьи ушла в плечи, глаза уперты в неприятеля, - вид у него был устрашающий.
 - Алеша, пожалуйста!.. - судорожно вцепившись в рубашку, Оля потянула его к машине.
 Не трогаясь с места, Алексей что-то резко и коротко бросил не по-русски. И горилла как-то неуловимо переменился - вроде и рука там же, и голова тонет в мощных плечах, но теперь в фигуре его угадывалась растерянность и неловкость - он явно не знал, что делать. Алексей опять что-то коротко сказал и кивнул на его, ворочающегося на асфальте приятеля. Стриженый потоптался, хмыкнул и пошел помогать поверженному другу. Он почти проволок того до машины, толкнул на сиденье и через десяток секунд их уже не было.
 - Что ты ему сказал? - Оля все еще дрожала.
 - Успокойся, - он прижал ее к себе, погладил волосы, плечи. - Все уже, успокойся.
 - Что ты сказал?
 - Зачем тебе? Это мое, мужское дело.
 Голос ее задрожал:
 - Алеша, - проговорила она, - почему ко мне?.. Что во мне?.. Я даю повод?..
 - Дурочка! Дурочка маленькая, - он поднял к себе ее лицо со слезами на глазах. - Ты красива, Оленька. Ты редкостно красива. Какой повод еще нужен? Мужчины не в состоянии спокойно смотреть на тебя.
 - Они просто животные! Ты же смотришь.
 - Я?.. Я умираю от желания любить тебя...
 - Алеша! - она широко открыла глаза.
 - Ты думаешь, мне легко быть с тобой рядом, называться мужем и не сметь прикоснуться к тебе?
 - Алеша...
 - Я боюсь прикоснуться к тебе, потому что первая твоя мысль будет: "Он думает, со мной это можно, потому что я доступна".
 - Ради Бога, Алеша, не надо! - слезинки сорвались с ресниц, скользнули по щекам.
 - Я люблю тебя, я твой муж, я хочу быть им и жду, когда ты поймешь это.
 Она замотала головой, спрятала лицо у него на груди.
 - Помнишь, ты обещала Олегу Михайловичу, что будешь мне верить? - Алеша взял ее за подбородок, заставил поднять голову. - Ты жена мне?
 - Я не могу... я права не имею быть твоей женой...
 - Ты жена мне?
 Он ждал, и Ольга тихо уронила в его напряженное ожидание:
 - Да.

Раиса Крапп
http://www.raisa.ru/

КОНЕЦ ПОВЕСТИ


Перепечатка без разрешения автора запрещена!

Начало повести Раисы Крапп "Искупление"

Copyright ©  WWWoman 1998 - 1999-2000


 


Вернуться на главную страницу журнала
Вернуться в рубрику "Современная проза"
 
 






Rating@Mail.ru