Rambler's Top100
.
Рубрика "Замуж за рубеж"
 в журнале WWWoman - http://newwoman.ru
    ВТОРНИК, 23 СЕНТЯБРЯ, 2003

    АННА ЛЕВИНА (NEW YORK, USA)
    annalevina2004@yahoo.com

    БРАК ПО-ЭМИГРАНТСКИ
    роман
     

    Часть II. Он + Она = Семья
    (ПУБЛИКУЕТСЯ БЕЗ РЕДАКТИРОВАНИЯ)

    Горе вам, смеющиеся ныне!
    Ибо восплачете и возрыдаете.
     Евангелие
    МАМА

    Вот я и замужем. Мой муж — высокий, стройный, интеллигентный, умный, неотразимый американский дантист! Я щиплю себя за щеку и мысленно спрашиваю неизвестно кого: “Неужели это правда?”
    “Правда! — отвечает мне внутренним голосом неизвестно кто. — Не веришь, можешь его потрогать, он идёт рядом!”
    И я его не только трогаю, а тормошу, целую, глажу, обнимаю, а он млеет, как кот на солнышке, и удивляется:
    — Да что это с тобой вдруг?
    — Ничего! — ликую я. — Просто ты у меня золотой! — и мы идём дальше.
    Подружки на работе каждый день меня спрашивают:
    — Ну, как твой Гарька? Всё ещё золотой?
    — Золотой! — гордо смотрю я на них с видом: “А у вас такого нет!”
    В тот день, когда, побывав в Сити-холле и официально превратившись в семью, после обеда в ресторане и похода в театр мы вернулись домой, полумёртвые от эмоций, впечатлений и беготни, то упали в кровать, не чуя ни ног, ни рук. Я тихонько лежала рядом с почти бездыханным от усталости Гариком. В голову лезла всякая ерунда, типа анекдотов о первой брачной ночи и прочая чушь.
    “Интересно, о чём думает Гарик? Как он себя чувствует в роли мужа впервые в жизни? — сквозь надвигающуюся дремоту лениво подумала я. — Неужели спит? Вот ещё! У нас первая брачная ночь, пусть просыпается! Сейчас я его разбужу! Я так его  напугаю, ему сразу спать расхочется!”
    Медленным лёгким прикосновением я провела рукой по аскетическому телу Гарика снизу вверх и внезапно резким движением схватила его за горло:
    — Ну что, Гарька, попался! — разбойничьим голосом просипела я ему в ухо. — Женился на мне? Теперь я тебя разорю!
    Гарик судорожно вздрогнул, вытянулся и напрягся. Я подняла голову и увидела его побелевшее от страха лицо с застывшими глазами, полными панического ужаса.
    — Гаренька, милый мой, хороший, любимый! Я пошутила! Что ты? Я пошутила! — Я гладила его по лбу, по коротко стриженой голове, по щекам, по плечам, целовала и, сама, заледенев от того, что я наделала, повторяла без остановки:
    — Я пошутила, прости меня, любимый мой, хороший, прости, я пошутила!
    Тело Гарика заметно расслабилось. Он повернул ко мне лицо и слабо улыбнулся. Я прижалась к его губам, чувствуя, как под моими поцелуями они становятся всё мягче и теплее и, наконец, стали ответными и горячими…
    — Бедный, запуганный, золотой мой Гарька! — еле слышно шепнула я и утонула в потоке нахлынувшей на меня нежности.
     
     

    ДОЧКА

    В доме — полный бедлам! Гарик переезжает к нам окончательно. Каждый вечер и в выходные он вместе со своим другом — бандитом Паприковым привозит полные машины барахла. Кругом коробки. Мебель путешествует из одной комнаты в другую. Шкафы открыты. Свободного места уже нет, а коробки всё прибывают и прибывают!
    В основном Гарик везёт свои книги. Пришлось купить ещё пару стеллажей, вдобавок к нашим. Я помогала их заполнять, попутно читая корешки и обложки книг. Чего там только не было! Чёрная магия, гадания, мистика, каббала, коммерция, стоматология и почему-то огромное количество медицинских книг про психов! А впрочем, если всё это прочесть, можно действительно поехать крышей! 
    Как Гарик решился переехать к нам при его ненависти к коту — для меня загадка! Наши решётки на окнах его тоже бесят! Пару раз Гарик пошутил с кислым видом, что мы живём как в тюрьме, но при этом у него самого был вид узника!
    А нам с мамой жить с решётками очень хорошо и спокойно! По крайней мере, никто из тех, кого в двери не пускают, не залезет к нам в окно! Это не шутка — в нашем доме столько квартир ограблено, что у нас просто не было выбора.
    Однако Гарик привык жить с видом на океан, поэтому для него решётки — что-то противоестественное и насильственное! Каждый раз, когда он подходит к окну покурить, вид у него становится несчастный, а мама начинает виновато подлизываться и шутить. Гарик слабо улыбается маминым остротам, но в глазах у него — тоска.
    С приездом Гарика из мебели у нас прибавился старинный письменный стол с древними секретами, не зная которых, невозможно открыть ни ящики, ни дверцы, и большой новый телевизор. Теперь, к моей радости, можно смотреть передачи и в спальне, где спят мама с Гариком, и в гостиной, где живу я.
    Одежды у Гарика немного, но, к нашему удивлению, почти вся она из самого дорогого магазина в Америке. Оказывается, там работает Каракатица — эта мерзкая Циля, Гарика бывшая соседка! Вот она его и одевала, пользуясь правом работника магазина купить со скидкой. Видимо, за это, а может, и ещё за что-нибудь, каждое утро Гарик возил её на своей машине на работу и каждый вечер — домой. При этом у Цили есть муж, которого устраивает, что его жена с кем-то ездит и кого-то одевает, а Гарик за глаза презрительно морщится и называет Цилю сплетницей, вруньей и сукой.
    Как бы там ни было, но к зиме Гарик оказался совершенно не готов. Его мальчиковые сиротские курточки, еле прикрывавшие тощий зад, не спасали от холода и ветра. К счастью, в нашем шкафу висела длинная мужская кожаная куртка на лебяжьем пуху, которую в прошлом году я купила себе, но, надев пару раз, убедилась, что женские вещи мне идут больше, не считая джинсов и ботинок, моего любимого вида одежды. Куртка по размеру идеально подошла Гарику, и мама была счастлива, что он не умрёт от простуды. Я не возражала. Лишь бы мама не волновалась! Но Бася, мать Гарика, увидев его в новой куртке, презрительно сморщила нос: “Фу! — фыркнула она. — Это тебе жена купила такое барахло?” Но Гарик посмотрел на неё так, что у Баси, по-моему, язык присох к глотке. Почему-то раньше её не волновало, во что одет её драгоценный сынок!
    Когда мы в последний раз приехали к Гарику в квартиру подобрать остатки вещей, раздался телефонный звонок. Звонила какая-то Маня, которую Гарик оборвал на полуслове.
    — Маня, — с трудом сдерживаясь, обозлился он, — я ни с кем не хочу больше знакомиться!
    Видимо, Маня не унималась, потому что Гарик громко рявкнул:
    — Маня! Мне наплевать, что у неё прекрасный английский! Меня не интересует, как она устроена! Я женился, Маня, вы что, ничего не знаете? Маня, не морочьте мне голову, что бы вам Циля об этом не говорила!
    Как видно, Маня что-то сказала о маме, и Гарик сменил крик на зловещий шёпот:
    — Маня, это не ваше дело, я сам знаю как мне поступать, а с вами я не желаю больше разговаривать! — он швырнул трубку и закурил.
    — Кто эта Маня? — упавшим голосом спросила мама, которая во время разговора оцепенела над раскрытым чемоданом.
    — Цилина мать! Такая же сволочь, как и дочка! Ну и семейка! — с силой выпустил дым Гарик.
    — Обычные собачьи Манины номера! — откомментировала Бася, когда мы ей рассказали о случившемся. — Живёт по соседству и как будто не знает, что Гарик женился! Весь наш дом знает, а она нет! Хотя всё может быть, они ведь с Цилей годами не разговаривают! Ну и семейка! — усмехнулась она точно как Гарик.
    Слава Богу, теперь мы далеко и от Цили, и от её мамы, и от бандита Паприкова. Жуткие люди! Странная дружба! Непонятные отношения! Не хочу об этом думать, а то сейчас заведусь, и тогда Гарику несдобровать, а у них с мамой сейчас просто любовная идиллия!
    Мама вся в счастье, готовится к свадьбе. Гарик хочет, чтобы был большой праздник, и мама старается изо всех сил: составляет списки гостей, рассылает приглашения, что-то сочиняет, с кем-то договаривается и при всей этой занятости не ходит, а порхает, не говорит, а щебечет. Как птичка!
    Вместе с Гариком в доме появилось огромное количество всяких рюмок, рюмочек, бокалов, фужеров и стаканов. Все одинаковые, с голубым рисунком и золотой каёмочкой! Мама очень удивилась, когда стала распаковывать это сияюще-звенящее сокровище. Оказывается, Гарик и его друг — бандит Паприков, на правах старожилов, вместе с еврейской общиной вызвались помогать вновь прибывшим эмигрантам устраиваться на новом месте. Какой-то сердобольный ребе с этой же благородной целью пожертвовал содержимое целого дома своего умершего родственника. Гарик и Паприков развозили пожертвованное имущество по домам нуждающихся. Правда, сначала они свезли себе в квартиру всё то, что заслуживало их внимания, а остальное, с видом благодетелей, развезли бедным эмигрантам. Вот откуда письменный стол прошлого века и прочая древность, пахнущая мертвечиной! Всю эту историю Гарик вещал нам с весёлой гордостью, вот, мол, какие они с Паприковым умные и практичные! По маминому лицу я видела, что ей не только не смешно, но неловко и противно. Она засунула злосчастные рюмки куда-то далеко в шкаф и, кто бы к нам ни приходил, никогда их не доставала и не пользовала.
    Как правило, всякий раз, когда Гарик самозабвенно рассказывал об очередных подвигах бандита Паприкова, на мамином лице появлялось выражение гадливости, и она старалась сменить тему, а Гарик в ответ мрачнел и хватался  за сигарету, как обиженный ребёнок за соску. Курил он очень много, и от этого в комнате стояла непроходимая вонь, куда хуже, чем от нашего кота, который, бедный, портил воздух в силу естественной потребности, от силы пару раз в день, но его за это ругали, как будто люди при таких же обстоятельствах пахнут духами! Несчастный Киса! Его гоняли повсюду, где он любил раньше лежать, потому что Гарик после кота не хотел шерстью пачкать брюки! Зато как только Гарик ложился спать, кот прятался под кроватью, и стоило Гарику зазеваться и случайно высунуть голую ногу, как Киса молниеносно в неё вцеплялся и больно кусал! Почему-то мне казалось, что, когда нас не было дома, Гарик бил кота чем попало, поэтому мне всегда было жалко бедного Киску! Ведь он не мог рассказать, что происходит в наше отсутствие!
    Однажды бабушка, видя нашу любовь к коту, со вздохом заметила, что если бы нам предложили выбирать между бабушкой и котом, то мы выбрали бы кота! Такое может прийти в голову только из ревности! А без шуток, я уверена, что если бы маме пришлось выбирать между Кисой и Гариком, то мама бы предпочла Гарика! А я — кота!

    МАМА

    Сам по себе в нашей семейной жизни установился свой ритм. Я вставала очень рано. Утро было единственное время, когда я испытывала жуткую неловкость от своего замужества, ведь и я, как любой старый холостяк, привыкла к одиночеству. Одеваться, причёсываться, накладывать косметику в присутствии мужчины, будь то даже мой муж, мне было страшно неудобно. Почему-то меня не покидало чувство, что Гарик подглядывает. Резко обернусь — спит! Смотрю в зеркало, спиной чувствую — подглядывает! Снова оборачиваюсь — спит! Ощущение глаз Гарика на моём затылке каждое утро дежурило около моего зеркала. Мне говорили, Гарик — чудак! Я сама чудачка! От этого проклятого одиночества кто угодно станет чудаком! В конце концов, одеваясь, я заставила себя прекратить оборачиваться каждые пять минут, но мне это стоило нервов.
    Удивительно, как меняется человек с возрастом! Когда впервые я вышла замуж, мы с мужем пошли покупать кровать. Я смотрела на цвет и качество материала, а мой молодой муж искал что-нибудь пошире и побольше.
    — Зачем нам такая большая кровать? — удивлялась я. — Она займёт полкомнаты!
    — Как зачем? — снисходительно, с видом знатока, отвечал мой муж. — Чтобы, когда спишь, не дотрагиваться и не мешать друг другу!
    Помню, я расплакалась прямо в магазине.
    — Ты не любишь меня! — сквозь слёзы давилась я. — В кино все спят в обнимку, а ты даже дотрагиваться не хочешь!
    — Глупая! Конечно, я тебя люблю! — утешал меня муж. — А в кино они должны лежать в обнимку, иначе просто в кадр не влезут, только и всего, а любовь здесь ни при чём!
    Это было более двадцати лет назад. А теперь о чём я мечтала? Две раздельные спальни, две раздельные ванные комнаты и ходить друг другу “в гости”, даже при самой большой любви! Мои замужние подружки думают так же, только вслух не произносят. Нас не поймут, и никакие заверения в любви не помогут!
    Поскольку второй спальни у меня не было, а в гостиной спала дочка, я ходила бесшумно, на цыпочках, стараясь никого не разбудить, оставляла Гарику на столе приготовленный завтрак, завёрнутую в фольгу “ссобойку” и тихонечко уходила на работу. Ни я, ни дочка утром не завтракаем — многолетняя привычка.
    После работы я приходила первая, готовила обед. К вечеру возвращался Гарик, и мы садились за стол. Я подавала и убирала, Гарик мыл посуду. По выходным мы ездили за продуктами, гуляли у моря на Брайтоне, убирали квартиру, ходили в гости или в кино. Дочка жила по собственному расписанию, по будням мы почти не виделись.
    У Гарика выходные были по средам и воскресеньям. В пятницу он освобождался пораньше, успевая заехать за мной на работу. В субботу работал полдня, домой добирался к часу и обязательно пару часов спал.
    — Тихий час — святое дело! — любил повторять он.
    Чтобы навестить свою маму, помочь ей, если надо, а также оформить накопившиеся за неделю банковские дела, по средам Гарик уезжал на весь день в свой родной район, к океану, где раньше жил. Он ни за что не хотел сменить банк на любой другой поближе к нашему дому и мотался в жуткую даль, несмотря на то, что вокруг нас банков было предостаточно.
    Я была так занята подготовкой к свадьбе, что всё свободное время тратила на всякого рода приготовления: писала, звонила, договаривалась.
    Самая главная забота — мой свадебный наряд! Ничего путного я не находила. Вычурные костюмы, платья фасона “расписные титьки” мне не нравились. Я выглядела в них как мама невесты, а не как мама-невеста! Отчаявшись, я пожаловалась Гарику.
    — Поедем к Циле, — сразу же предложил он.
    — Почему к Циле? — нахмурилась я.
    — Как почему? Она же работает в шикарном магазине одежды, поехали, она поможет!
    — Ты уверен в том, что ей этого захочется? — робко сопротивлялась я. Кланяться Циле мне не очень хотелось.
    — Не сомневайся! Захочет как миленькая! — со странной интонацией успокоил меня Гарик.
    Мы поехали в Манхеттен. Честно признаться, мне самой было любопытно хотя бы посмотреть, где и во что одеваются американские миллионеры!
    Многоэтажный магазин в сердце Манхеттена ослеплял роскошью и ценами. Было страшно дотронуться до баснословно дорогих платьев и костюмов. В отличие от меня, Гарик чувствовал себя уверенно и спокойно, по-хозяйски разглядывая висящие вокруг царские наряды, фасоны и украшения, которые были явно не из моей рабоче-сабвейной жизни. Я растерянно оглядывалась, с видом забитой Золушки, попавшей на королевский бал прямо из кухни, до встречи с чудесной волшебницей.
    В это время появилась Циля, деловая, на удивление приветливая и благожелательная. Она повела нас в отдел, где цены из четырёхзначных превратились хотя бы в трёхзначные.
    Я осмелела и стала с любопытством перебирать наряды, один другого красивее. И вдруг… чудо! Именно то, что я хотела и неосознанно рисовала в своём воображении! Коротенькая юбка в складочку и такой же свитерок из мягкого серебряного материала. Лучшего нельзя было желать! К моему ликованию, цена была вполне приемлемой, не дороже, чем в любом другом магазине. Когда я, серебряно-сияющая, вышла из примерочной, Гарик одобрительно кивнул, я гордо покрасовалась перед Цилей, которую в этот момент почти любила, разом простив все козни и наговоры, и счастливая пошла переодеваться. Прижимая к груди драгоценный пакет и на каждом шагу целуя Гарика, я летела к машине, и мне хотелось петь и кричать “ура”! Мы поехали к маме Гарика пообедать и похвастаться покупкой.
    Увидев костюм, Бася разочарованно сморщилась:
    — Уж очень просто! В этом наряде вы похожи на девчонку! — воскликнула она.
    Это было как раз то, что мне хотелось услышать, поэтому я вместо ответа поцеловала Басю. Она недоумённо пожала плечами, точно так же, как это делаю я, когда вижу очередной, по-моему, сумасшедший, наряд моей дочери.
    Как я и ожидала, и дочке, и моей маме костюм очень понравился, и у меня одной большой проблемой стало меньше.
    Теперь можно было подумать о выборе свидетелей. С моей стороны — Белка, это ясно. Кого выберет Гарик, я не знала. О Паприкове не было и речи. Слава Богу, Гарик о нём не говорил. На моё предложение пригласить свидетелем его приятеля Стаса, который нас познакомил, Гарик ответил категорическим отказом.
    — Нас ничто не связывает, — раздражённо объяснил он, — мы всего лишь учились на одном курсе и какое-то время пробовали вместе работать. Когда Стас начал приносить материалы, которые он подворовывал в другом месте, где он тоже подрабатывал, я понял, что мы не сработаемся. Сначала он ворует в одном месте, потом также будет обкрадывать меня. Иногда я давал ему ключи от своей квартиры, а когда мать уезжала, и от её, переспать с очередной бабой. Так он, бывало, насвинячит и даже убрать за собой не удосужится. Сколько раз мне мать из-за него закатывала истерику! Пошёл он к чёрту!
    — Интересно! При таком к нему отношении, как же ты отважился познакомиться со мной по его рекомендации?
    — А я и не хотел. Недаром полгода твой номер телефона провалялся у меня на письменном столе, но Стас так расписывал тебя — умная, толковая, хорошо устроенная, деловая! Это было заманчиво, поэтому я не выбрасывал бумажку с твоим телефоном, но и звонить не торопился. А тут как-то я случайно столкнулся со Стасом в баре. Он, как всегда, спросил о тебе. Я признался, что до сих пор не познакомился. Стас обозвал меня дураком и очень удивился, что я столько лет бьюсь с жизнью в одиночку, в то время как умные люди делят пополам расходы и живут гораздо легче. Вот я и позвонил тебе.
    Пока я слушала, у меня было такое чувство, как будто из-под меня вытащили стул.
    — Очень романтично! — разозлилась я. — Значит, вся эта суматоха только для того, чтобы я облегчила тебе жизнь и делила твои расходы? Как насчёт моей жизни? Моих расходов? Жаль, я раньше не знала твоей бухгалтерии! Слушай, пока не поздно, на чёрта нам вообще вся эта кутерьма со свадьбой?
    Гарик обнял меня, несмотря на моё сопротивление, с силой прижал к себе и посмотрел мне в глаза.
    — Это я раньше так думал. Сейчас думаю по-другому, иначе я никогда бы тебе сам в этом не признался. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас была самая замечательная свадьба на свете, потому что ты действительно самая умная, самая добрая, самая красивая и вообще самая-пресамая.
    Гарик ласково целовал меня в щёки, в глаза, в лоб, гладил по лицу, по голове, и я постепенно оттаяла.
    — Но всё-таки, как быть с твоим свидетелем? — беспокоилась я.
    — Есть вариант. Я познакомлю тебя с Маратом. Он работает рядом с нашим домом, тоже дантист, славный парень. Мы учились когда-то вместе. Потом долго не виделись. Марату повезло. Когда они приехали в Америку, его жена сразу пошла работать и хорошо ему помогла встать на ноги. Ему не нужно было, как мне, по ночам мыть полы в богадельнях, чтобы иметь возможность днём учиться. Он сидел за своей женой как за каменной стеной не один год, смотрел ей в рот и целовал руки. Теперь встал на ноги, разбогател. Держится так, как будто он всегда был таким важным и благополучным. Но в принципе он хороший мужик. Я его видел недавно. Он в гости звал. Пошли, познакомишься, и в свидетели его позовём!
    Марат оказался очень славным, с улыбчивым круглым лицом, уютно-толстеньким, с кудрявой головой и маленькими чёрными глазками. Мы пришли к нему на работу, в роскошный кабинет с бархатной приёмной, на стене которой висели огромные часы с маятником. Часы были в виде белого зуба, а маятник — в виде красной зубной щётки, которая, качаясь, чистила зуб взад и вперёд.
    Нам пришлось немного посидеть в приёмной, пока Марат отпускал последних посетителей. Всех своих очаровательных пациенток Марат ласково называл “мамками” и при этом безжалостно высверливал им зубы. Видимо, такое обращение облегчало жуткую процедуру, так как все женщины смотрели на своего доктора с обожанием, и пациентки, и помощницы. В нём, действительно, была какая-то внутренняя привлекательность, и я поймала себя на том, что смотрю на Марата с восхищённой улыбкой, а Гарик на меня — с ревностью.
    — Не ревнуй, Гарька, ты лучше всех! — поцеловала я мужа. — Жаль только, кабинет у тебя не такой шикарный!
    — Ничего, мамка, мне и в моём хорошо, — передразнил Марата Гарик.
    Познакомившись со мной, Марат тут же повернулся к Гарику и выпалил:
    — Старик! Это первая красивая женщина, которую я с тобой вижу! До неё у тебя были какие-то серые мыши! Поздравляю, старик, безумно за тебя рад!
    Марат быстро собрался, и мы поехали к нему в гости.
    Жена Марата, Ирина, была похожа на Царевну-Несмеяну из русской народной сказки. Высокая, стройная, жгучая брюнетка, с белой матовой кожей, настоящая красавица, с доброй улыбкой и необъяснимой печалинкой в больших чёрных глазах.
    Я как-то сразу почувствовала себя в кругу друзей. Вечер прошёл замечательно! Мы рассказывали анекдоты, перебивая друг друга и захлёбывались от смеха, дурачились и даже танцевали! Марат и Ирина брали уроки танцев и с удовольствием демонстрировали нам, чему они научились! По-моему, Гарик был очень доволен. Я уже давно не видела его таким раскованным и по-настоящему весёлым.
    На прощание мы пригласили Марата и Ирину на свадьбу и попросили Марата быть у Гарика свидетелем.
    — Конечно, старик, какой разговор! Буду! — сразу согласился Марат.
    — Хорошие ребята! Давай с ними дружить, — сказала я Гарику, садясь в машину.
    — Хорошо, дорогая! — Гарик, как обычно, взял меня за руку, и мы поехали к нам домой. Как хорошо, что можно было сказать “к нам”, а не “ко мне”!

    ДОЧКА

    Сразу чувствуется, что у нас в доме — мужик. Всё, что было поломано, — починено! В шкафах легли полки. Гарик оказался настоящим рукодельником. Облезлые кухонные шкафчики он покрасил чёрной краской под цвет нашей мебели, и кухня преобразилась и даже приобрела оригинально-модерный вид, на радость маме.
    В ответ на похвалы и восторги Гарик не забыл воспеть своего учителя — бандита Паприкова, который, по словам Гарика, был к тому же кудесником по любой электроаппаратуре и многому научил своего юного друга — Гарика.
    В одну из сред Паприков осчастливил нас своим визитом. В тот день я пришла домой пораньше. Мама, с подобием вежливой улыбки на лице, подавала обед. Гарик, суетясь не в меру, помогал ей накрывать на стол. На стуле, широко раздвинув огромные ноги, сидел человек-гора, с кулаками убийцы и хитрой разбойничьей рожей. Я сразу же догадалась — кто эта легендарная личность.
    — Здравствуйте, — голосом хорошей девочки поздоровалась я, — это вы были в тюрьме паханом? Гарик нам столько о вас рассказывал! Давно мечтали увидеть вас живьём!
    Паприков, не шевелясь, перевёл на Гарика тяжёлый взгляд и укоризненно-угрожающе пробасил:
    — Болтаешь!
    Гарик залился краской и сразу схватился за свою спасительную соску-сигарету.
    За обедом друзья распили огромную бутылку водки и не успокоились, пока не прикончили её до конца. Они ударились в воспоминания, в основном, о том, как находили на разных свалках всякое “дерьмо” и, починив, делали из него “конфетки”.
    — Выбросить мы всегда успеем! — провозглашал Паприков как девиз.
    Мы с мамой сидели и слушали, а Паприков разглагольствовал:
    — Вы себе даже не представляете, какого человека заполучили в семью! Это личность необыкновенная! Исключительно порядочный человек! До непорядочности порядочен! — последнюю фразу Паприков повторил ещё и ещё.
    Этот мудрёный каламбур был явно не для нашего ума, и мы с мамой удивлённо переглянулись. Гарик курил, скромно потупившись.
    — А что же это мы скучаем! — вдруг развеселился Паприков. — Ставь музыку!
    Гарик услужливо бросился и включил магнитофон. Паприков сграбастал маму и стал таскать её по комнате, якобы танцуя. Рядом в этой громилой она выглядела, как Дюймовочка в объятиях гориллы. Мама бросала на Гарика умоляющие взгляды, но он не реагировал, на губах его играла садистская улыбка. Вся эта сцена, как видимо, доставляла ему непонятное удовольствие. Наконец Паприков отпустил маму и бухнулся на стул.
    — Я за Гарика душу отдам! — тяжело дыша, грозно рявкнул он. — Если его кто обидит, возьму большую палку и дам по голове!
    — Вы нам угрожаете? — тихо поинтересовалась мама, глядя на Паприкова исподлобья. Я почувствовала, что назревает скандал.
    — Ну что вы! Я не вас имею в виду! — почуяв недоброе, сменил тон Паприков. — Это я вообще о врагах говорю!
    — О каких врагах? — настаивала мама. — На нас пока не нападают!
    — Знаете, я лучше пойду! — выкрутился Паприков. Никто не возразил. Гарик вышел проводить дорогого гостя.
    Мама сидела с удручённым видом над грязной посудой.
    — Вот такая у нас теперь компания! — тяжело вздохнула она.
    Когда Гарик вернулся, маминому терпению пришёл конец.
    — Ну что у тебя с ним общего? Можешь ты мне объяснить? — налетела она на Гарика.
    — Леонид Ильич меня любит! — заплетающимся языком пролепетал Гарик. Было заметно, что он хорошо наклюкался. — Когда мы разговариваем по телефону и прощаемся, он всегда  говорит мне: “Ну, целую!”
    — Знаешь что, Гарик? — безнадёжно махнула рукой мама.
    — Что, дорогая? — качнулся Гарик.
    — Шёл бы ты спать!
    — Иду, дорогая! — покорно согласился Гарик и на полусогнутых поплёлся в спальню.
    Мама и я сели на диван, обнялись, включили телевизор и, как раньше, смотрели фильм до глубокой ночи.

     МАМА

    Чем дольше я готовилась к свадьбе, тем больше ужасалась, в какую сумму должно было обойтись это удовольствие. Многие справедливо спрашивали, а зачем вообще нужна суматоха и показуха, тем более в таком возрасте. Но у Гарика свадьбы не было никогда в жизни и, конечно, ему хотелось торжественности, как всем нормальным людям. А я так настрадалась от своего одиночества, так долго ждала и искала человека по душе, что когда нашла его, то хотелось кричать на весь мир: “Смотрите, какая я счастливая!”
    Кроме того, столько людей вокруг меня так или иначе принимали участие в моей нелёгкой судьбе, искренне помогая по первому зову, а иногда и не дожидаясь его, что теперь сделать всё втихаря было просто неловко. Но деньги, проклятые деньги, которые надо было платить за каждый вдох и выдох, омрачали жизнь и отравляли моё счастливое ожидание праздника, о котором я столько мечтала! Конечно, ни для кого не секрет, что гости приносят подарки в конвертах, и часть расходов будет оплачена. Но всё это потом, после свадьбы. А чем платить по ходу событий? После покупки обручального кольца на моём счету не было ни копейки! Из-за постоянных вздохов Гарика о его плачевном денежном состоянии я как-то стеснялась говорить с ним о деньгах. Слово “таксы”, то бишь налоги, постоянно висело в воздухе. Гарик напоминал о них на каждом шагу. То удручённо, то с раздражением, то безнадёжно, со страхом, с неизбежной обречённостью, он ждал их как надвигающуюся опасность. Следующая выплата маячила в январе, и о ней Гарик, беспокойно ёжась, говорил уже в ноябре.
    У меня налоги высчитывались автоматически из зарплаты, и всерьёз я занималась ими раз в году в конце марта, не видя в этом ничего страшного, поэтому мне трудно было понять, в чём, собственно, проблема. Гарика было жалко, и я старалась как можно меньше тревожить его текущими расходами, крутилась и выкручивалась, пользуясь кредитными картами где только можно.
    Время от времени Белка одалживала мне полторы-две сотни, не спрашивая, когда я их отдам, но от этого было не легче.
    — Почему ты не попросишь денег у мужа, он же у тебя дантист! — удивлялась Белка по дороге в банк за очередной суммой.
    — Ну и что, что дантист! — возражала я. — Дантисты бывают разными. Он на зарплате. У него нет денег!
    — Как это нет? — не унималась Белка. — Где ты видела дантиста, прожившего в Америке столько лет в одиночку, не имеющего ни дома, ни квартиры, ни даже мебели приличной, никогда не ездившего в отпуск, чтобы у него не было денег?
    — Что-то у него, может быть, и есть, но ведь ему надо четыре раза в год платить таксы! — невольно повторила я интонацию Гарика.
    — Интересно! — недоверчиво нахмурилась Белка. — Ты говоришь, он на зарплате, а налоги платит, как будто у него свой кабинет! По-моему он тебя морочит!
    — Белка! Как ты можешь так говорить о Гарике! — рассердилась я. — Что значит “морочит”? Он не такой!
    — Морочит! — уверенно повторила Белка. — А ты — идиотка!
    — Пусть я — кто угодно, но Гарик у меня золотой, и я не желаю обсуждать его в таком тоне и выражениях! — не на шутку раскипятилась я. — Можешь одолжить — спасибо, я потом отдам, но Гарика, пожалуйста, не трогай!
    — Да кому он нужен, Гарик твой! — обняла меня Белка. — Тебя, дурёху, жалко!
    — Не надо меня жалеть! — сердилась я. — Я очень счастливая, у меня всё хорошо!
    — Ну и слава Богу! — уже миролюбиво гладила меня по плечу Белка. — Дам я тебе денег, не волнуйся!
    В голове у меня были постоянные соотношения дебита и кредита, поэтому моя мама, увидев меня в один из своих визитов, укоризненно заметила:
    — Это выражение озабоченности на твоём лице чрезвычайно тебя портит и старит!
    Что я могла поделать, если забот было предостаточно, а выглядеть хотелось хорошо!
    Иногда Гарик проявлял неожиданную инициативу с удивительной щедростью и широтой.
    Полкомнаты занимали огромные ящики со спиртным, гостиная теперь напоминала винный склад. Такого количества хватило бы с лихвой не на одну нашу свадьбу, а на все три. За выпивку Гарик заплатил сам и очень этим гордился.
    В буфете на полочке появились китайские витамины в диковинной упаковке. Когда я увидела их цену, у меня потемнело в глазах. Маленькая бутылочка с круглыми таблетками стоила в два раза дороже большой бутылки хорошего коньяка.
    Сюрпризом Гарик оформил одну из своих кредитных карт, “Америкэн-экспресс”, общей, сделав меня её вторым полноправным владельцем. При наших грядущих тратах делать долги ещё по одной карте мне было ни к чему, но забота, проявленная Гариком, тронула меня до глубины души!
    Гуляя по Брайтону, Гарик хватал книги с прилавков одну за другой, не считая денег, и платил не задумываясь. Поскольку книги были о разновидностях секса, о йоге, о различных гаданиях и о том, как получить энергию из атмосферы, острой надобности в них в период, когда у нас были такие расходы, по моему мнению, не было. Я только раз заикнулась, что эти покупки не очень ко времени, как лицо у Гарика немедленно приобрело ожесточённое капризное выражение, а щёки залил румянец, как всегда, когда он сердился.
    “Ладно! — решила я, — что-нибудь придумаю, не ссориться ведь из-за такой ерунды, да ещё накануне свадьбы!”
    Весть о том, что мы поженились, медленно, но верно расползлась среди друзей и родственников. Начались первые визиты.
    К Нине, единственной в Нью-Йорке и не самой приятной родственнице Гарика, приехала погостить из Ленинграда мама, тётя Гарика. Тёте захотелось посмотреть, как мы живём, и мама Гарика у нас ещё не была. Это был первый визит родственников Гарика к нам, мужу и жене, поэтому я волновалась, не хотела ударить в грязь лицом, а гости к тому же отличались вздорным характером, в чём я уже имела несчастье убедиться.
    Старожилов Америки едой удивить трудно. Приехав много лет назад и напробовавшись всех продуктов подряд, почти все они в одежде на два размера увеличились и дружно сели на различные диеты, которые обсуждали во время еды, равнодушно отодвигая деликатесы, от которых когда-то текли слюни и урчало в животе. Но тем, кто за фигурой не следит, ест не из гурманства, а потому, что скучно во рту, придумать заманчивое угощение совсем не просто.
    Я ходила по продуктовым магазинам и ломала голову, что бы купить повкуснее. И тут, в мясном отделе, я увидела гуся. Раньше, в России, я всегда жарила гуся на Новый год с яблоками, с гречневой кашей и со шкварками.
    “Отлично! — обрадовалась я. — Подаю гуся!”
    Прикупив кое-что вкусненькое из закусок, которыми полны наши русские магазины, я заспешила домой к плите и духовке.
    Вечером приехали Бася, Нина и её мама, Мура, маленькая, холёная, вся кругленькая с перпендикулярной грудью, подпирающей подбородок.
    Нина принесла в подарок стеклянную сырницу. Точно такая же пылилась у меня в шкафу. Сыр мы почти не едим, а выбросить стекляшку жалко.
    — Большое спасибо! — вежливо поблагодарила я. — У меня как раз такой нет!
    — Не сомневаюсь! — с нескрываемым превосходством отрезала Нина, глядя поверх моей головы. Я моментально пожалела о своей ханжеской благовоспитанности.
    Бася и Мура бродили по квартире. Мура с любопытством и восхищением, Бася с гордостью, в каких “хоромах” живёт её сын!
    Нина была у нас впервые, сидела на диване с отсутствующим лицом, отбывая повинность. Мурины восторги действовали ей на нервы, она недовольно морщилась и закатывала глаза, как будто говоря: “Ну, сколько можно! Хватит уже!”
    Мы сели за стол. Увидев хорошую колбасу, рыбу, салаты, Бася всплеснула руками:
    — Вы что, покупаете у русских? Это же ужасно дорого! Никакой зарплаты не хватит! Я себе на мою пенсию такой роскоши позволить не могу! — И при этом многозначительно посмотрела на сына, мол, вот, куда твои денежки текут!
    Мура, как все приехавшие в гости, с аппетитом сражалась с едой, причём поединок был явно в пользу Муры. Нина молча ковыряла салат. Разговор незаметно переключился на нашу свадьбу. Бася выспрашивала цены, не забывая ни одной мелочи и от всего приходя в ужас. Когда она услышала, что Гарик хочет делать хупу, то округлила глаза и возмутилась:
    — Вы что, с ума сошли? Это же дополнительные расходы! Где вы деньги возьмёте?
    Я почувствовала, что больше не могу, с надеждой подняла глаза на Гарика и заспешила на кухню.
    — Мама! Хватит! Это не твоё дело! — крикнул в сердцах Гарик за моей спиной.
    Бася как по команде затихла, только капризная складка на её подбородке дёрнулась и стала глубже.
    Я внесла гуся. Сидящие за столом окаменели, не сводя глаз с блюда, похожего на рождественскую картинку. Даже Нина забыла надеть на лицо свою обычную презрительную гримасу.
    Проглотив слюну, Бася заметно считала в уме, на сколько я разоряю её сына, Мура выбирала кусочек повкуснее, а Нина судорожно принялась за салат, освобождая тарелку.
    После ужина гости перешли на диван и заговорили на наболевшую тему — оставаться Муре в Америке или уезжать обратно, в Россию.
    — Я ведь там совсем одна, — жалобно поглядывала на дочь Мура, — и годы уже какие! Кому я там, старуха, нужна? А вдруг заболею…
    Нина кусала губы и бросала на мать негодующие взгляды.
    — Мама, ну сама подумай! Что тебе здесь делать? Там, где я живу, по-русски вообще не говорят! Я весь день на работе, дети в колледж уехали! Ты будешь сидеть одна в пустом доме! А потом, я тебя знаю! Сейчас ты бедная, несчастная, а останешься — и будешь ныть и действовать мне на нервы! — Нина уже почти кричала.
    Глаза у Мары налились слезами.
    — Не ори! — огрызнулась она. — Ты не дома! Я уеду. Вот свадьбу отгуляю и уеду! Живите одни в двадцати комнатах! Господи, у людей всё есть, а для матери угла нет на старости лет!
    — Вот и уезжай! — упрямо повторила Нина. — Сама потом спасибо скажешь. Я уже насмотрелась на других. Повыписывали родителей, а теперь в депрессии и те, и эти… Вам там, в России, кажется, что здесь не жизнь, а масленица! А мы тут колотимся, как лошади загнанные, и развлекать вас ни у кого сил нет!
    — Давайте чай пить! — позвала я и положила Муре самый лучший кусок торта. От этой перебранки мне самой хотелось плакать. Вот тебе и воссоединение семей! Кто-то соединился, а сколько ещё таких одиноких Мур коротают дни в старости и болезни, пока дети в Америке бьются в поединке с капитализмом! Ведь по сути, Бася тоже очень одинока! Был муж, три сына, большая семья, все вместе! А теперь? Муж умер. Один сын женился, уехал за богатой женой в Южную Америку. Второй сын — в другом штате. Один Гарик остался, и того увели.
    Я почувствовала себя виноватой и подумала: “Ничего! В среду накуплю ей у “русских” вкусненького и отправлю с Гариком! Пусть почувствует, что о ней заботятся”.
    После чая Нина увезла Муру, а мы с Гариком повезли Басю домой.
    — Ну, как вам понравились наши родственники? — ехидно начала Бася, как только мы отъехали. — Раньше миллионеры были! На три поколения наворовали. Всё — для единственной доченьки! Вот вырастили эгоистку, мать ей уже не нужна! Я никогда их не любила и в гости к ним ходила только по особому приглашению, раз в сто лет! Это Гарик всё около этих воров крутился и здесь с этой Нинкой-мерзавкой дружит! Я не понимаю, что тебе от неё надо? Зачем ты с такой стервой общаешься?
    Гарик, не отвечая, вёл машину. Остаток пути Бася вслух подсчитывала, во сколько нам обошёлся приём гостей и сколько ещё предстоит потратить на свадьбу.
    — Не обращай внимания на мать! — потрепал меня по щеке Гарик, когда мы ехали обратно. — Она всегда была такая, поэтому я её к себе и не пускал!
    — Лишь бы ты не обращал внимания! — устало обронила я. — А уж я потерплю, жалко её!
    Однако Басины стенания сделали своё дело. Грядущие траты гвоздём сидели у меня в мозгу. Я лихорадочно прикидывала, что сколько стоит и где одолжить деньги.
    В последнее воскресенье перед свадьбой к нам заехали мои старинные друзья, Боря и Марина Лишанские. Мы учились в одном институте в Ленинграде, а потом с Маринкой много лет работали вместе. Лишанские жили далеко, за городом, но, если ехали мимо, не упускали возможности увидеться и пообщаться. Я с гордостью вручила им приглашение на свадьбу.
    — Господи, как я за тебя рада! — обняла меня Маринка. — Ты заслужила пожить по-человечески! Сколько можно одной всё на себе тянуть!
    — Заслужить-то я заслужила, но ещё не заработала! — отшутилась я. — Вы себе даже представить не можете, какие тысячи нам надо заплатить наличными в день свадьбы!
    — Ну, гости-то принесут! — пожал плечами Боря.
    — Конечно, принесут! Но кто-то наличными, а кто-то чеком! А платить за всё надо сразу! Что-то надо одалживать!
    Марина и Боря переглянулись.
    — Не волнуйся! — Боря хлопнул меня по плечу. — Мы тебе одолжим. Сколько надо?
    — Ребята, мне даже сказать страшно!
    — Говори, не бойся, сказал, одолжим!
    — Восемь тысяч! — выпалила я, замирая от огромности суммы.
    — Я уж думал, восемьдесят! — усмехнулся Борька. — Не грусти! Дадим тебе деньги, и выходи замуж на здоровье!
    Гарик за время разговора не проронил ни звука. Он сосредоточенно курил одну сигарету за другой. 
    На следующий день Маринка привезла мне толстую пачку денег. Я облегчённо вздохнула. Можно было играть свадьбу.

    ДОЧКА

    На маминой свадьбе было больше ста человек. Гости приехали отовсюду — из других городов и штатов, из Калифорнии и даже из России. В основном, все наши. Со стороны Гарика набралось от силы человек пятнадцать.
    С маминой работы собрались все её подружки и сотрудники-американцы, которые не понимали ни слова по-русски, а на нашу свадьбу смотрели, как на праздник с другой планеты, приходя в изумление от количества совершенно незнакомой им еды.
    Младший брат мамы пришёл с семьёй и с компанией своих друзей, с которыми дружил ещё с детского сада. Потом они вместе учились в школе, в институте и теперь собрались в Америке. Маму все знали с пятилетнего возраста. В школьно-студенческие годы, когда их молодецкие шутки сотрясали стены родительских квартир, мою маму, старшую сестру, они боялись больше своих родителей. А теперь эти мальчики, высоченные бородато-усатые дядьки, рядом с мамой выглядели как старшие братья, но смотрели на неё с привычным уважением и робостью.
    Младший брат Гарика, такой же пухлогубый, как Гарик, приехал из другого штата с женой, сыном, тем самым племянником Гарика, чьё пение мы с мамой когда-то недооценили, но запомнили, и двумя очаровательными маленькими девочками, в нарядных платьицах с пышными юбочками.
    Бандит Паприков явился без подарка, даже без открытки, зато притащил с собой толстую незнакомую тётку, якобы подругу, с которой за весь вечер не сказал ни слова, зато накормил до отвала, видимо, за этим и привёл! Вместо поздравления, он, как всегда, выдал очередной перл, хотя и не свой, но достаточно многозначительный.
    — Самый лучший экспромт готовят заранее! — озадачил всех Паприков и с довольным видом сел на своё место.
    Циля привела всю семью, включая маму, такую же длинноносую, как сама Циля, ту самую Маню, которая уговаривала уже женатого Гарика познакомиться с какой-то тёлкой, прекрасно знающей английский. Цилин муж, похожий на коршуна, увидев среди наших гостей бабушкину подругу, побледнел, схватил её, затащил в угол и что-то нервно зашептал, отчаянно жестикулируя. Как выяснилось, Циля приехала в Америку много лет назад одна, без мужа, который получил  отказ и остался в России. Через десять лет Коршун наконец добился разрешения. По дороге в Америку, в Италии, где в то же время ждала визу бабушкина подруга, с одной из эмигранток-попутчиц у Коршуна был бешеный роман, на который он возлагал серьёзные надежды.
    Но возлюбленная, приехав в Нью-Йорк, предпочла законного мужа. Коршуну пришлось вернуться к Циле, которая, в свою очередь, время разлуки с мужем коротала с нашим Гариком. Теперь Циля со своим Коршуном изображали семейную пару, тихо ненавидя друг друга так, что это всем было заметно. На свадьбе Коршун испуганно объяснялся с бабушкиной подругой, боясь её удивления, когда она увидит с ним вместо одной женщины совсем другую.
    Жуткая компания — Паприков с тёткой и две семьи, Цили и Нины, сели за отдельный стол и весь вечер вели себя с видом “у вас свой праздник, а у нас — свой!” Но в толпе наших близких этот гадючник был каплей в море, и на них никто не обращал внимания.
    Я привела двух своих друзей с кинокамерой, и они снимали фильм, а хозяйка ресторана не забыла тут же потребовать дополнительную плату за электричество.
    Наконец все расселись, вошёл ребе в парадном белом облачении, и началась торжественная церемония. Мама в серебряном платье и Гарик в тёмно-синем костюме смотрели друг на друга как заворожённые, повторяя за ребе ритуальные слова. Свидетели, Белла и Марат, гордо стояли по бокам. Маленький, тщедушный ребе пел молитвы неожиданно сильным и красивым голосом так здорово, что у меня от восторга перехватывало горло. Гости внимали каждому звуку. Гарик одним махом разбил стакан, все закричали “Мазл тов!”, и началось такое веселье, что мои друзья с кинокамерой метались из одного конца зала в другой, чтобы ничего не упустить и всё заснять.
    Всех поразили старушки — мамы жениха и невесты.
    Сначала наша бабушка привела в восторг гостей стихами собственного сочинения, да ещё и по-английски.

     Все на свете — стар и млад —
     Любят свадебный обряд:
     Новобрачных поздравлять,
     Кушать, пить и танцевать.
     Я к невесте с женихом
     Обращаюсь со стихом.
     Нету денег — не беда,
     Деньги — счастье не всегда,
     И живёт богач порой
     И несчастный  и смешной.
     Что положено — придёт.
     Пусть душа у вас поёт.
     И неважно, кто главней, 
     Кто спокойней — тот умней.
     Так не ссорьтесь никогда,
     Будьте вместе навсегда.

    Зал буквально разразился овациями. Если учесть, что наша бабушка начала учить английский впервые в жизни в шестьдесят лет, то такие стихи — просто подвиг!
    Настала очередь Баси, мамы Гарика. Переплюнуть нашу гениальную бабушку было нелегко, но Бася не растерялась. Она уверенно подошла к микрофону и развернула свой листочек.
    — Стихи! — громко объявила она. — Но по-русски! — Все замерли.

     Прошу вниманья, господа!
     Хоть не слагала никогда,
     Но тут пришёл черёд и маме
     Заговорить для вас стихами!
     Мой Гарик долго не женился,
     Не понимаю, почему?
     Но наконец, судьба послала
     Невесту славную ему!
     Как рада я!
     Не надо больше обеды мальчику варить
     И в темноте нью-йоркской ночи
     Шум Форда-Торуса ловить!
     Сегодня день такой особый,
     Такой торжественный для вас!
     Так будьте счастливы вы оба!
     Я говорю вам: “В добрый час!”

    “Ура!”, “Браво!” кричали из зала и хлопали изо всех сил. Мама открыто плакала, а Гарик блестел очками, но было видно, что он растроган и горд.
    Микрофон взяла я. На мотив известной песенки я пела то, что заранее сочинила мама:

     Гарик на маме
     Не сразу женился, 
     Лет пятьдесят он жену выбирал.
     Ну, а когда он серьёзно влюбился,
     Руку и сердце, и книги отдал!

    “Рула-те-рула”, — подхватили все гости, хлопая в ладоши.
     Мы желаем счастья вам,
     Счастья в этом мире большом!

    — пели хором по-русски.

     “We wish you a happy wedding
     and happy new life”

    — пели хором американцы.
    Младший брат Гарика со своей музыкальной семьёй подготовили целое шоу с песнями и танцами на мотив известной “Hello, Dolly”, сочинив свой собственный текст про маму и Гарика.
    Племянник Гарика пел на идиш знаменитые еврейские песни, я пела на иврите “Хава-нагилу”, все танцевали, почти не садясь, один танец за другим. Официанты таскали взад-вперёд сумасшедшее количество еды. Мои друзья добросовестно снимали всё подряд на видеоплёнку.
    Под утро гости разошлись, и совершенно обалдевшие мама и Гарик уехали домой.
    Что и говорить, свадьба удалась!

    МАМА

    Что я запомнила со своей свадьбы? Если говорить о ходе событий, то — ничего! Обрывки эмоций, ощущения, какие-то эпизоды короткими вспышками в мозгу…
    Праздничная тёплая волна родных и друзей. Все меня тискали, обнимали, целовали, одновременно в каждое ухо говорили что-то хорошее, цветы, цветы, несмотря на то, что за окном конец декабря, снег, мороз, а в углу зала — огромная нарядная ёлка, при виде которой ощущаешь себя маленькой девочкой из той, прошлой жизни, и новогоднее ожидание чуда.

     Говорят, под Новый год,
     Что ни пожелается,
     Всё всегда произойдёт!
     Всё всегда сбывается!

    И у меня сбылось! Моё чудо — рядом со мной, держит меня под руку и со своей замечательной мальчишеской улыбкой принимает поздравления.
    Вдруг тишина… Мама ведёт меня под хупу. Вдоль всей стены — длинный ряд столов, и я иду гордая, что смогла, сумела найти себе того, о котором мечтала, а все говорили, что это невозможно, что его нет на всей земле, что это — моя выдумка! А он есть, я нашла его, и он теперь мой, навсегда мой!
    Уже потом, глядя на фотографии, я увидела, что стояла под хупой, судорожно сжимая под мышкой сумочку. Зачем мне нужна была сумка? Никто не догадался забрать, а я ничего не соображала, вцепилась в эту дурацкую сумку, даже не почувствовав!
    Наверное, я делала под хупой всё, что положено в таких случаях. В ушах звучало: “Барух, ато, аденой!..” А я думала: это Бог нас соединяет! Он меня услышал! Он послал мне счастье! И лучше этого ничего нет!
    Я видела только бледное сосредоточенное лицо Гарика. Хотелось знать, о чём он думает…
    … Опять радостные крики, поцелуи, объятия. И наконец-то мы сели. Я смотрела вокруг — все мне улыбались, махали, кивали, подмигивали, а мне хотелось обнять весь зал!
    — Вино не открыто! — вдруг услышала я нервный шёпот Гарика. — Уже первый тост, а вино ещё не открыто!
    Я очнулась и обвела глазами наш стол, за которым сидели только дочка, наши мамы и братья с жёнами и детьми. Бутылки действительно стояли нетронутыми.
    — Гарька, почему ты говоришь это мне? Родственникам своим скажи! — отшутилась я, имея в виду всех, сидящих за столом, ведь родственники-то теперь были общие.
    И тут случилось ужасное. Лицо Гарика перекосила злобная гримаса, и он зашипел:
    — Прошу моих родственников оставить в покое! Поняла? Никогда не смей трогать моих родственников!
    — С ума сошёл? — стиснула ему руку я. — Мы на нашей свадьбе, а не на чужой. Ты забыл?
    Я вдруг жутко устала. Вокруг все орали. Оркестр гремел. Было жарко. Я взяла сигарету и закурила. Представляю себе, как я выгляжу — невеста с сигаретой в зубах! А, наплевать! Хочу и буду! — упрямо дымила я.
    В это время объявили танец жениха и невесты. “You are my everything!” — надрывался солист, а я с приклеенной улыбочкой механически передвигала ногами, даже не пытаясь попасть в такт.
    — Ну, ты и артистка! — съязвил Гарик, не шевеля губами, с таким же искусственным выражением на лице.
    — Я не артистка! Я выхожу замуж по любви! У меня сегодня свадьба! А ты, Гарик, дурак! — ещё шире улыбнулась я, а зал, наверное, думал, что мы умираем от счастья!
    Когда все захлопали, я поняла, что пытка танцем кончилась и можно вернуться к столу.
    Потом всё опять закрутилось, кто-то выступал, дети пели по-английски, а я не понимала ни одного слова. Мышцы лица болели от постоянной улыбки. Я боялась, что если перестану улыбаться, то расплачусь. Поэтому отчаянно растягивала рот и, не переставая, курила.
    Гарик выпил, раскраснелся, размяк, наверное, перестал злиться и, казалось, вообще забыл о своей недавней выходке. Он жарко целовал меня, когда кричали “горько”, и, танцуя, любуясь уж не знаю собой или мной, шептал мне нежно на ухо:
    — Ты сегодня очень красивая! Я тебя люблю!
    Я не соображала который час и поймала себя на том, что как заводная повторяю:
    — Большое вам всем спасибо! — а меня опять целуют и обнимают. Тут до меня дошло, что уже утро и гости расходятся. Я была просто мёртвая от усталости. Больше ничего не помню…
    Когда я пришла в себя и проснулась, был полдень, и надо было срочно вставать. К двум часам должны были приехать родственники. Наши родственники. И Гарика, и мои.

    ДОЧКА

    Никто не может устроить праздник лучше, чем моя мама. У неё всегда полная голова идей, сюрпризов и забав. В душе она настоящий массовик-затейник. Но не такой, как мы привыкли, например, потрёпанная гидропиритная блондинка с вытравленной завивкой и сиплым басом, которая тащит всех в круг, или лысый засаленный дядька, с красным носом, осанкой бывшего Дон Жуана, жалкими глазами и затеями типа “ бег в мешках” или “перетягивание каната”.
    Когда я была маленькой, мама каждый год устраивала мне ёлку, на которую мечтали попасть все дети из класса. Гости приходили в карнавальных костюмах, заранее готовили какой-нибудь номер: читали стихи, пели, танцевали. Я помню своё выступление. Мы вместе с мамой сочинили басню про геометрию:

     Однажды параллелограмм
    Нанёс визит своим друзьям.
    В гостях он встретился с собратом,
    Который числился квадратом.
    Квадрат тот, параллелограмм увидев,
                    Вскричал: “Кто так тебя обидел?
                    Ты весь какой-то не такой!
     Ты кособокий и кривой!”
    “Мой друг, * ему собрат ответил.
    Ты основного не заметил:
     Я весь попарно-параллелен
     И теоремами проверен!
     Вот ромб сейчас сюда прибудет,
                    Он справедливо все рассудит:
                    Он кособокий, как и я,
    Зато длина сторон - твоя!”
    “Друзья! *  трапеция вскричала. 
    *  Давайте все начнем сначала:
    Хоть все мы разные натуры,
     Мы *  геометрии фигуры,
     А потому должны дружить, 
                    Без нас задачи не решить!” 

                    Мораль сей басни такова:
    Она проста, как дважды два *
    Судить мы строго не должны 
    Того, кто не такой, как мы!
    Давайте в мире жить, друзья! 
    Иначе просто жить нельзя!
    Под ёлкой рядом с дедом Морозом обязательно сидела роскошная кукла. В кармашке у неё лежала записочка. Та девочка, которая угадывала имя, написанное в записочке, получала куклу в подарок. Мальчишки точно также угадывали имя шофёра потрясающей игрушечной машины, и счастливчик забирал машину. 
    Мама приглашала на праздник фотографов, и они делали диковинные по тем временам цветные снимки всех детей. Однажды один из приглашённых фотографов в конце вечера со слезами на глазах признался, что всё своё детство он мечтал пойти на такую ёлку, а попал на неё только теперь, когда вырос. 
    Мамины друзья, муж и жена, окончившие консерваторию, приводили на ёлку свою дочку, мою подружку, а сами по очереди сидели за пианино и играли любые песни, которые мы хотели петь.
    В последний год перед отъездом в Америку мне было почти четырнадцать лет. Водить у ёлки хороводы, как раньше, казалось смешным. Но мама не сдалась. Она предложила устроить у нас новогоднюю дискотеку. Каждая группа ребят выбирала музыкальный ансамбль, например, “Битлз”, “Кис” и тому подобное, кому что нравилось. Ребята копировали своих кумиров, а в это время ставилась пластинка или магнитофонная запись с настоящими исполнителями. Теперь это называется петь “под фанеру”, но тогда мы ещё этого не знали. Мои одноклассники, включая безнадёжных двоечников и хулиганов, умоляли пригласить их к нам. Квартира у нас была маленькая, однокомнатная, но приглашались все желающие. Целую неделю ребята в поте лица, не разгибая спины, истово мастерили из картона и раскрашивали подобия электрогитар, барабанов и органол. Все пришли загримированные — кто под Челентано, кто под Кутуньо. Тогда итальянцы были последним писком моды.
    Я распустила косы, а мой одноклассник, Мишка, нацепил маленькие проволочные очки. Взяв за разные концы скакалку вместо двух микрофонов, мы, пританцовывая, добросовестно открывали рот, а за нас пели Рамина и Аль Бано Пауэр. Во время якобы пения Мишка пытался покровительственно положить руку мне на плечо. Но разница в росте у нас была такая же, как у знаменитой пары. Мишка был на две головы короче меня, поэтому ему плохо удавалось удержать моё плечо, рука всё время соскальзывала.
    Один “ансамбль” сменял другой. Все остальные ребята танцевали. Об этой ёлке рассказывали по всей школе целый месяц. Моя классная руководительница не могла поверить, что наши грозные хулиганы “культурно участвовали в мероприятии”!
    С тех пор одноклассники мою маму называли “фирменной”, что означало — высший класс!
    И вот теперь, уже в Америке, после своей свадьбы, мама по нашей старой семейной традиции решила устроить ёлку. Конечно, здесь, на новой земле, мы — настоящие евреи и знаем, что ставить ёлку не принято. Но нашу домашнюю складную ёлочку мы привезли из Ленинграда, где, чтобы её купить, отстояли на Невском в очереди два с половиной часа на морозе. Тогда мы не имели никакого понятия, настоящие мы евреи или нет, а просто благодаря постоянным тычкам и мордобоям знали, что мы — евреи и нам нужна ёлка. И теперь, когда у нас на столе, дома, в Нью-Йорке, стоит нарядная, блестящая, будто покрытая инеем, ёлочка — это для нас не “дань чужеродной религии”, а кусочек нашего Ленинграда, привезённый с собой в Америку.
    Первыми пришли наша бабушка и мамин брат с женой и детьми, мальчиком и девочкой, которых мама тут же нарядила Снегурочкой и Новым годом, и они с восторгом бросились к ёлке рассматривать игрушки на ветках, многие из которых мы привезли с собой, и они по возрасту либо мамины, либо мои ровесники.
    Мамин брат, высокий, смуглый и черноглазый, так был похож на грузина, что с детства получил кличку “Гога”, а о том, как его на самом деле зовут, все давно забыли. Он женился, уже приехав в Америку. Его жена, Инна, прежде нашу семью никогда не видела, поэтому, когда мы приехали, встретила нас враждебно настороженно, напуганная примерами вновь прибывших, сидящих до бесконечности на пособии по безработице и годами сосущих своих американских родственников. Несмотря на сложные поначалу отношения и взаимные обиды, без которых ни один приезд родственников не обходится, мама не только не затаила зла, но и оправдывала Инну как могла:
    — Её накрутили, настроили против нас! — убеждённо говорила мама. — Люди злые! Пугают разными небылицами, а потом смотрят, как другие дерутся, и развлекаются! Если бы Инна знала нас раньше, она вела бы себя иначе, я уверена! А гробить своего брата семейными склоками я не буду! Брат помогал чем мог! И никогда не попросил ни одной копейки обратно! Запомни это, дочка! Добро надо помнить всю жизнь!
    Прошло время, и мама с Инной стали почти подружками. Почти — потому, что живут они далеко друг от друга и общаться им некогда, но отношения у нас у всех тёплые, родственные, и мама этим очень дорожит и гордится!
    Гога надел мамин красный домашний халат, красный колпак с белым помпоном и приклеил ватные бороду и усы. Получился симпатичный грузинский Дед Мороз!
    В это время приехали весёлой толпой Бася и брат Гарика Лёва со своей многочисленной семьёй. Дети визжали у ёлки, предвкушая раздачу подарков.
    Стол ломился от еды, привезённой со вчерашней свадьбы.
    Хором пытались спеть “В лесу родилась ёлочка!” Лучше всех получилось у меня, так как взрослые ещё могли что-то подвыть по детской памяти, а наши малыши, выросшие и даже родившиеся в Америке, только заворожено смотрели нам в рот, не зная ни одного слова и плохо понимая, что такое “плутишка зайка серенький” или “везёт лошадка дровенки”. Но по их мордашкам было видно, что они в полном восторге.
    Мама произнесла новогодний тост:

    Новый год всё тот же, снежный
    И почти такой, как прежний,
    С Санта Клаусом в санях 
    И с Манхеттеном в огнях,
    С вкусным запахом зимы…
    Изменились только мы —
    Знаем лучше, что нам надо.
    Год другой — другие взгляды,
    Чуть побольше подустали,
    А точнее, старше стали, 
    Старше, но не постарели,
    Где-то в чём-то поумнели...
    Всё плохое пусть уйдёт,
    И грядущий Новый год
    Принесёт нам всем удачу —
    Только так и не иначе!

     Вышел Гога — Дед Мороз, с большим мешком, и басом объявил, что будет раздавать подарки. Вынув первый же пакет, он прочитал имя, наклеенное сверху, и своим голосом растерянно произнёс:
     — Ой, это мне! — чем вызвал первую волну всеобщего смеха.
     Быстро вернувшись в дедоморозовский облик, Гога продолжал вытаскивать подарки, его дочь — Снегурочка громко объявляла кому — что, а маленький сынишка с красными большими цифрами нового наступающего года на груди, переполненный серьёзностью возложенной на него задачи, важно разносил разноцветные пакеты. От чрезмерного старания и маминого теплого халата Гога покрылся испариной, полбороды и усов из ваты отклеились, и Гоге пришлось одной рукой их держать где-то под носом, но он не растерялся и довёл ритуал до конца, сопровождая его шутками и анекдотами!
     И взрослые, и дети самозабвенно разрывали блестящую красочную обёртку, нетерпеливо срывая бантики и ленточки, открывая коробки, с интересом добираясь до подарка. Разница в возрасте не имела значения. Всем было одинаково любопытно — что внутри? То тут, то там слышались удивлённые и довольные ахи и охи! 
    Мама, улыбаясь, стояла у стены. Вся эта суматоха явно доставляла её удовольствие!
    Я получила свитер, который давно хотела, и французскую косметику. Гарику вручили итальянский тончайший шерстяной пуловер под пиджак. Нашей бабушке подарили маленькие рюмочки, которых ей недоставало в хозяйстве, и она пару раз при маме на это посетовала, Басе — большой кружевной воротник ручной работы для её нового платья. Гоге достался очень красивый галстук, Инне и жене брата Гарика, Лене — украшения, скрипачу Лёве — комплект батистовых носовых платков, детям — игрушки, видеофильмы и прочее.
    Все были довольны и счастливы. Гарик не отходил от мамы, почему-то виновато заглядывал её в глаза, каждые пять минут целовал её и обнимал.
    Мама зажгла свечи. Все сидели допоздна и вспоминали, как жили раньше, до приезда в Америку.
    На следующее утро мама и Гарик уехали на четыре дня в дом отдыха для новобрачных, в Кастильские горы. 

    МАМА

     До Нового года оставалась неделя. На несколько дней мы с Гариком поехали в свадебное путешествие.
     Гостиница было заказана заранее в специальном месте, где отдыхали только влюблённые. Об этом знали все, ехавшие в том направлении, благодаря дорожным знакам в виде больших красных сердец. Такие же, похожие на коревую сыпь, красные сердечки обсыпали территорию нашего пансионата. Диваны, кресла, клумбы, указатели, прогулочные дорожки, скамейки в парке и даже джакузи в номерах — всё было красно-сердечное.
     Наша кровать, в виде исключения, оказалась круглой. Над ней — огромное, тоже круглое зеркало. Любое движение в постели на потолке отражалось вызывающе неприлично. Может быть, кого-то именно это вдохновляло на сексуальные подвиги, а меня — отпугивало. На потолке я выглядела как героиня порнографического фильма, поэтому в первый же день, как только я, лёжа, подняла глаза вверх, на меня напал приступ неудержимого дурацкого смеха, и вся романтика улетучилась. У Гарика такой проблемы не возникло. Во-первых, без очков он ничего не видел, а во-вторых, в основном, он был к зеркалу спиной. Когда я вместо испанской страсти начала трястись от хохота вместе с кроватью, мой новоиспечённый муж сперва изумленно на меня уставился, а когда понял в чём дело, дико разозлился. А я ничего не могла с собой поделать и ржала, как последняя идиотка! 
     Давясь от смеха, я посоветовала взъерошенному Гарику:
     — Положи мне на лицо подушку, и если я останусь жива, то, возможно, доставлю тебе некоторое удовольствие, — при этом от хохота всхлипывала и икала.
     К счастью, в другом конце комнаты был камин, а перед ним роскошный пушистый ковёр, на который мы и перебрались, решив воспользоваться примерами из всех виденных фильмов. Там я угомонилась, и дело пошло на лад.
     …А в дурацкой кровати с зеркальным потолком мы просто спали!
     С погодой нам повезло. Было тепло, как будто мы приехали не в конце декабря, а в начале октября. Сосновые деревья освежали пейзаж зеленью. Пахло солнцем и лесом. Невидимые птички весело щебетали. Впечатление, будто мы бродим по необитаемой чаще, нарушали аккуратно проложенные асфальтовые тропинки. Мы мысленно наполняли голубые ямы по-зимнему пустых бассейнов прозрачной водой и представляли себе как было бы замечательно выкупаться, а потом лениво понежиться в шезлонге на солнышке.
     В первый же день мы облазали окрестности и потом не знали, куда податься. Гарик привёз с собой целую сумку спиртного и целый день прикладывался то к одной бутылке, то к другой, а в перерывах спал как убитый до вечера. После ужина все шли в бар якобы танцевать. Оркестр действительно играл, а танцевали только мы с Гариком. Народу было мало, и все какие-то вялые. Видимо, новобрачные отдыхающие, израсходовав всю энергию на любовь, выползали из постели только к вечеру и им было уже не до танцев! 
     В столовой мы нарвались на местного фотографа. Вернее, это он на нас нарвался и не оторвался до тех пор, пока не сфотографировал нас во всех позах, под ёлочками, на пенёчках, в комнате и даже в облаке мыльной пены — в джакузи. На готовых фотографиях, переплетённых в коленкоровый альбом, который можно было бы озаглавить “Апофеоз мещанства”,  изобретальный мастер засунул наши медовые улыбки в рюмки, в ёлочные шары, в старинные рамки, шикарные машины и на обложку модного журнала. 
    Вот так, томясь от безделья и шатаясь по уже надоевшей территории, не зная куда бы ещё податься, мы натолкнулись на маленький магазинчик, скромно стоявший в стороне. Магазинчик оказался не простой. По стенкам соблазнительно распластались прозрачные ночные рубашки призывных фасонов, с обилием проволочно-колючих кружевных оборочек, которые выдержать на теле можно было не больше минуты. Видимо, предполагалось, что  через минуту они должны быть сорваны в порыве бурной страсти. Невообразимые мужские трусы светились в темноте словами и выражениями, которые в переводе на русский язык обычно пишут на заборах. Презервативы всех размеров и конфигураций предлагали всевозможное фруктово-ягодное послевкусье. Самые сокровенные части тела прыгали, дрыгались и пищали. Надувные мужские и женские головы с плотоядно разинутыми ртами напоминали ненасытных птенцов.
    Пока я, остолбенев, пялилась на эти откровения, Гарик куда-то пропал. С трудом я нашла его в самом конце магазина, у полок с прозрачными целлофановыми коробками. Это были секс вибраторы разных размеров, розовые, чёрные, жёлтые, гладкие, с пупырышками, изогнутые, твердые пластмассовые, мягкие резиновые, чёрт знает какие. Гарик перебирал инструменты любви, сосредоточенно разглядывая то, что, на мой взгляд, не представляло никакого интереса.
    — Сравниваешь со своим? — подколола я его и тут же успокоила. — Не волнуйся, ты — лучше всех! 
    Гарик машинально улыбнулся, не отрывая взгляд от коробок.
    — Пошли отсюда, — потянула я его за рукав, — нам это ни к чему!
    — Погоди, — возразил он, — давай купим!
    — Для кого? — засмеялась я.
    — Для нас.
    — Мне лично это ни к чему, у меня есть ты! Может быть, тебе это нужно? Зачем?
    Гарик, не отвечая, пожал плечами, но с места не сдвинулся. 
    — Слушай, — решила я отвлечь его от дурацкой затеи, — Марат с Иринкой нас ждут в Новый год. Давай купим для них что-нибудь хулиганское, вот смеху-то будет!
    — Я хочу купить это. — Гарик указал на коробку с розовым пластмассовым вибратором, похожим на указательный палец. — Вот, смотри, здесь и книжка есть, как пользоваться.
    В книге, которую открыл Гарик, мужчина и женщина принимали позы, доступные лишь мастерам спорта по гимнастике.
    — Гарька, нам это пособие для импотентов ни к чему! Хватит дурачиться, пошли!
    Вместо ответа Гарик углубился в другую книгу, предлагавшую вибратор исключительно мужчинам, причём физиономии парней на картинках не выражали ничего, кроме тупой отрешённости.
    — Делай что хочешь! — раздражённо фыркнула я. — Тебе, по-моему, всё равно, какую книгу купить, лишь бы это была книга!
    Я отправилась покупать подарки Марату и Ирине, а Гарик остался около вибраторов. На улицу я вышла первая. Гарик появился через несколько минут с пакетом в руках, глаза его довольно блестели, он дурашливо ухмылялся. 
    — Купил? — вздохнула я.
    — Купил! — ликуя, ответил он.
    — Пить надо меньше! — я смотрела на Гарика как на дурачка. — Зачем тебе это надо?
    — Надо! — с вызовом произнёс Гарик.
    — Ну, играйся! — махнула рукой я. 
    Мы пошли обедать, потом Гарик, как всегда, устроил себе тихий час, а я смотрела телевизор. Проснувшись, Гарик первым делом схватился за покупку. Сорвал обёртку, включил… Игрушка не работала!
    — Чёрт! — ругнулся Гарик. — Сколько времени? 
    — Магазин уже закрыт! Проспал! Поменять не удастся! — злорадно ехидничала я.
    — Починим!
    Гарик уселся на диван. Весь вечер он тщетно собирал и разбирал механический атрибут любви. Вибратор не ожил.
    — Завтра же сдам его обратно в магазин! — злобно ворчал Гарик, но успокоиться не мог и всё пытался что-то наладить в мертвом механизме пластмассового пальца.
    — Ну, хватит, Самоделкин! Пошли лучше погуляем! Брось ты эту ерунду! — обняла я мужа.
    Мы вышли на улицу. Над головой висели огромные сине-жёлтые звезды. Где-то слышалась музыка. Мы молча бродили вокруг корпусов пансионата, за тёмными окнами которых по идее все страстно любили друг друга. Все мои попытки расшевелить Гарика повисли в холодном ночном воздухе. 
    Вернувшись, Гарик с ходу выпил пару рюмок коньяка и завалился спать.
    У меня на душе было какое-то смутное беспокойство.
    “Что-то дочка не звонит! — вдруг растревожилась я и пошла к телефону. — Наверное, и дома-то её нет, гуляет где-нибудь!”
    Трубку сняли после первого же гудка. Если двадцатилетняя дочь дома в субботу вечером — значит, что-то случилось!
    — Мама, я заболела, у меня высокая температура, и горло болит, — просипела моя несчастная девочка.
    — Я так и знала! — вырвалось у меня фраза, которую я ненавижу, когда мне её говорит моя мама. — Прими что-нибудь, пей побольше, я завтра приеду!
    — Мамочка, приезжай, мне очень плохо! — жалобно сипела дочка, а я уже глотала слёзы и считала минуты до утра.
    Чуть свет мы уехали. Самое скучное в мире свадебное путешествие, к счастью, закончилось! Напоминанием о нём остались сусальный фото альбомчик и пособие с похабными картинками, как пользоваться тем самым поломанным вибратором, который Гарик и не починил, и не сдал обратно в магазин. 

    ДОЧКА

    …Жарко. Очень жарко… Я куда-то плыву… Хочется спать, проваливаюсь в отключку, но при каждом глотке вздрагиваю от боли и просыпаюсь… Горло дерёт, всё тело ломит, кожу жжёт… Какая-то мысль всё время вертится в голове, но я её тут же забываю… Ах, да, завтра Новый год… Непруха, уже ясно, идти я не смогу никуда.. Шевелиться не хочется… Не пойду — и не надо, буду одна… В Новый год одна?… Спать хочется… Голова такая тяжелая, как будто мозги из железа… На губах что-то мокрое. Лизнула. Солёное. Кажется, я плачу… Почему я плачу? Ах, да, завтра Новый год… Какая разница, когда так хочется спать… Дышать нечем, нос будто прищемили… Слюней нет совсем, зачем я глотаю, когда это так больно?.. Опять уплываю… Уплываю… На щеке что-то приятное. Кто-то гладит меня по лбу… Рука такая мягкая, прохладная, ещё, пожалуйста, ещё!… С трудом разлипаю глаза. Мама приехала! 
     
     

    МАМА

    Новый год наступал на пятки, а дел было выше головы.
    Заболевшая дочка лежала пластом. То, что в народе называют “бабушкины средства”, в нашей семье, где бабушка — детский врач, — лекарства. Натирания, припарки и вздохи над горячей картошкой — это то, чем, выражаясь бабушкиным языком, лечится “население”. Но мне уже было не до амбиций. В ход пошли все народные способы снятия простуды и, конечно, таблетки, микстуры и снова таблетки. Глаза у дочки открылись, но температура злобно держалась у тридцати восьми с копейками. Хоть ты тресни!
    Марат и Ирина пригласили нас не просто в гости, а на костюмированный бал, и надо было сообразить, как одеться.
    Всё, что нам подарили на свадьбу, лежало не разобранной кучей и тоже требовало времени и внимания.
      Держать дома большие суммы денег не хотелось, поэтому первым делом мы с Гариком сели за подсчёты. К счастью, подарочных денег было достаточно, чтобы немедленно позвонить Лишанским, но Гарик меня остановил:
    — Не торопись! Послушай! Через две недели мне надо заплатить огромную сумму налогов. Позволь, я положу деньги в свой банк, перекручусь, а потом сразу же начну выплачивать то, что мы одолжили.
    — А компенсацию за свою медицинскую страховку ты разве не получил? — вспомнила я про своё кольцо.
    — Получил, но и эти деньги мне сейчас тоже нужны. Я всё отдам потом! Ты что, мне не веришь?
    — Я-то верю, но ребятам мы обещали заплатить сразу после свадьбы! — возразила я.
    — Позвони и спроси, может быть, можно повременить?
    Я, волнуясь, набрала номер Лишанских. Ответил Боря и разразился восторгами по поводу нашей свадьбы и поздравлениями с наступающим Новым годом. Я ждала первой же паузы, чтобы деликатно спросить о нашем долге. Мои переживания оказались напрасными. Боря сразу дал нам отсрочку, успокоив, что время терпит. Я обещала после середины января начать выплачивать задолженность. Гарик страшно обрадовался, сгрёб все деньги и чеки и спрятал их во внутренний карман пиджака.
    — Завтра же рано утром поеду в банк! — потирая руки, объявил он. 
    — Но завтра рабочий день, новогодняя ночь и вообще это — в другую сторону от твоей работы, — удивилась я такой спешке.
    — Ничего! Я всё успею! — бодро заверил меня Гарик. — Да, кстати, звонила моя Нина. Она подарила нам на свадьбу какой-то сногсшибательный сервиз из Блюмингдейла. Нина сказала, что если тебе не понравится, то она не обидеться, если ты его сдашь в магазин. Блюмингдейл — это фирма, там всё берут обратно. Имей в виду, сервиз стоит около трехсот долларов!
    Я согласно кивнула и пошла посмотреть на сервиз, который, по словам Нины, сшибает с ног. Открыв коробку, я оцепенела, вопросительно глядя то на сервиз, то на Гарика. На серо-белой с блёклыми листочками посуде был приклеен ярлык третьесортного магазина, где всё продают с большой скидкой, по-русски — уценёнка, и стояла цена — двадцать  девять долларов, девяносто девять центов.
    Увидев мой лицо, Гарик подошёл ближе, взглянул на “сногсшибательный” подарок, сразу же понял что к чему и злобно схватился за сигарету.
    — Мне наплевать, Гарик, что сколько стоит и как семья из пяти человек приходит в ресторан за тридцатку! — взъярилась я. — Но зачем посылать меня на позор в Блюмингдейл, я, Гарик, не понимаю! Можешь ты мне это объяснить? — Первый раз за время нашей семейной жизни я заорала во всё горло. И тут же осеклась. А Гарик-то в чём виноват? Зачем я ору на него?
    — Прости меня, Гарька! — уже виновато пробормотала я и обняла его за шею. — Я не должна была срываться на тебе. Но уж очень обидно! Что я сделала Нине плохого? Почему такое отношение? 
    — Потому что она — сука! — вздохнул Гарик. — Я тебе это сто раз говорил. Забудь ты этот проклятый сервиз, чёрт с ним!
    — Конечно, забуду! Тем более, он такой страшный, топорный, тяжёлый! Не о чём говорить! Забыли! — И я пошла лечить дочку, которая жалкая, несчастная и больная свернулась у телевизора в температурной полудрёме.
    На следующий день ни свет, ни заря Гарик уехал в банк, а я побежала на работу. Мы встретились вечером. До отхода в гости оставались считанные часы, а карнавальных костюмов у нас ещё не было. Пока мы ехали в магазин, где можно было взять напрокат какие-нибудь наряды, я вслух придумывала нам роли, но Гарик всё отвергал, сетуя на моё легкомыслие.
    — Но ведь должно быть весело! — настаивала я.
    — Я не могу быть смешным! — упорствовал Гарик.
    — Ну, давай, как два идиота, придём в таксидо! — язвила я.
    — Таксидо, смокинг, что угодно, всё лучше, чем быть посмешищем! — упрямо твердил Гарик.
    В магазине нас отвели в заднюю комнату, где висели всевозможные карнавальные костюмы. Я безнадёжно перебирала тряпки, стараясь найти что-то маскарадное и несмешное. И вдруг меня осенило! Красный плащ Дракулы. Маленькая красная шапочка, типы еврейской кипы, но почему-то с пропеллером на макушке, который я моментально сорвала. Широкий красный кушак… Я тут же примерила всё на Гарике… Передо мной стоял вылитый кардинал Ришелье. Тонкие очки и скептическое выражение лица были как никогда к месту.
    Гарик посмотрел на себя в зеркало, одобрительно хмыкнул и кивнул! Полдела было сделано! Я повеселела и быстренько выбрала себе бальное платье, длинные белые перчатки и маленькую корону.
    “Если нельзя быть смешными, будем величественными, что смешно уже само по себе”, — решила я.
    Мы собрали свои костюмы, расплатились и понеслись домой.
    Дочка я завистью наблюдала из постели за нашими лихорадочными сборами. Жалко её было безумно! Если бы не Гарик, я бы ни за что никуда не пошла! Но об этом я даже боялась заикнуться. Кроме того, я столько лет одиночества в Новый год страдала от своей неприкаянности, что упустить шанс покрасоваться со своим мужем, которым я так гордилась, в такой интересной компании, да ещё и на карнавале, мне самой ужасно не хотелось, и поэтому я чувствовала себя виноватой. К дочке собирались придти друзья, с едой из ресторана, со всякими украшениями, она одна не будет! Я утешала себя сама, но чувство вины сидело внутри и грызло, несмотря на само уговоры. Мы с дочкой раньше никогда не расставались, и привыкнуть к новому образу жизни, даже к хорошему, было нелегко!
    Прощаясь, дочка всхлипнула мне в плечо.
    — Только не плакать! — грозно скомандовала я, еле сдерживая слёзы. Когда-то, в таком же примерно возрасте, как моя дочь сейчас, я закатила в Новый год истерику за то, что меня не пустили в компанию, которая не нравилась моим родителям. Назло всем я прорыдала всю ночь, и в тот страшный год мы похоронили полсемьи — маминых родителей — бабушку и дедушку, а потом и моего папу. С тех пор я панически боюсь слёз в новогоднюю ночь, и моя дочь об этом отлично знала! 
    — Не плакать! — твёрдо повторила я, проглотив комок в голе, поздравила дочку с Новым годом и решительно закрыла за собой дверь. Ещё минута — я бы осталась с дочкой и пропади оно всё пропадом!
    Около дома Марата машин было видимо-невидимо. Мы с трудом нашли стоянку. Марат, в женском платье, в белокуром парике с кудряшками, стоя с трудом на высоких каблуках, встречал гостей у входа, кокетливо хихикая и строя накрашенные глазки. Это было так смешно, что я сразу забыла свои огорчения. Увидев Гарика в роли кардинала, Марат оглушительно заржал.
    — Мадам, вы смеётесь мужским басом! — напомнила я ему. — Не выходите из образа!
    На шум прибежала Иринка, одетая медсестрой. Вся прелесть её костюма была в коротенькой юбочке и огромной накладной, но чрезвычайно аппетитной попке, которую Иринка, красуясь, гордо оттопыривала.
    Мы вошли в гостиную. Навстречу нам поднялись разнаряженные гости в красочных костюмах. Сам Чарли Чаплин стоял, окружённый толпой пёстрых клоунов и чертовок, и гордо помахивал тросточкой. Увидев Гарика, кто-то взвизгнул:
    — Глядите, Его Преосвященство Ришелье! — и толпа заржала, точно как Марат минуту назад.
    Чем серьёзнее старался держаться Гарик, тем громче хохотали гости, думая, что он талантливо исполняет свою роль. А я смеялась потому, что одна знала правду, что хмурится Гарик не по сценарию, а из-за своей гордыни и смущения.
    Перед тем как сесть за стол, я побежала в другую комнату позвонить домой, узнать, всё ли в порядке. Дочкины друзья пришли без опоздания. Стол накрыли. Комнату украсили. Дочка рыдала навзрыд в телефонную трубку.
    — Что ты плачешь? Не надо, пожалей меня! — умоляла я. — Ты же знаешь, как я боюсь этих слёз! Пожалуйста, доченька, не плачь! 
    — Не могу! — горько всхлипывала она. — Я не могу остановиться!
    — Прими валерьянку! Умойся холодной водой! Ну, перестань, я прошу тебя!
    Я бросила трубку и удручённо сидела у телефона. Возвращаться в шум, к гостям, не было никаких сил.
    — Ты чего тут? — просунул голову в дверь Марат. — Давай — быстро к столу! Начинаем!
    Я вернулась в гостиную. Все уже сидели за длинным столом, вплотную уставленным изысканными закусками. Я заняла своё место рядом с Гариком. С другой стороны от него посадили очаровательную блондиночку, карнавальный костюм которой состоял из кружевного нижнего белья, похожего на то, что мы видели в интересном магазинчике во время нашего свадебного путешествия. Её такой же, как она, полуголый муж сидел с ней по другую руку. Он работал у Марата помощником. Соседство с Гариком блондиночке явно пришлось по вкусу, и она услужливо предлагала ему положить что-нибудь на тарелку, но Гарик её не слышал. В этот момент он наполнял тарелку мне.
    — Спасибо, дорогой! — проворковала. — Теперь моя очередь за тобой поухаживать! — Я по-хозяйски взяла тарелку Гарика, бросив победный взгляд на его соседку. Та подчеркнуто заботливо взялась предлагать закуски своему мужу. “Так-то оно лучше!” — стервозно подумала я, а Гарик всей этой бабской возни даже не заметил.
    — С Новым годом! С Новым годом! — закричали все.
    Гарик обнял меня и прошептал:
    — С Новым годом, дорогая! — и я просто сомлела от счастья! Эх, если бы ещё дочка была здорова и не плакала!
    Чарли Чаплин раздал листочки, и на мотив известной песенки “Пять минут” из “Карнавальной ночи” мы хором запели:

    ОЙ ВЕЙ* 
    (Еврейская новогодняя)
    Мы проводим старый год сейчас, ой вей!
    Унесёт пускай с собой он поскорей
    Все болячки, неудачи, все долги к чертям собачьим,
    Чтобы жить нам стало веселей!
    Старый год —  алтер ёр, за тебя мы пьём с охотой,
    Что не хуже прошёл, чем а зо хан вей**  прошёл ты!
    Если валят года,
    Как евреи в синагогу,
    Значит будет тогда
    Толк от них, и слава Богу!
    Новый год, Новый год, принеси абисел мазл* * * ,
    Новый год, не будь шлемазл !
    На часах уже, наверное, ой вей!
    Новый год стоит у окон и дверей,
    Если к нам найдёт дорогу, дружно скажем: ”Слава Богу,
    Что опять за стол собрал друзей!”
    Новый год, Новый год, принеси абисел мазл,
    Новый год, Новый год, Новый год, не будь шлемазл** * *  !
    Если валят года,
    Как евреи в синагогу,
    Значит, будет тогда
    Толк от них, и, слава Богу!
    Новый год, Новый год, ты пришёл,
    И, значит, — здрасьте! 
    С Новым годом, с новым счастьем!
    * О, горе (евр) 
      **Вздохи и горе (евр)
    ***Немного счастья (евр)
    ****Неудачник (евр)

    Марат принёс огромный мешок и начал раздавать подарки. Если раньше я сомневалась, не будет ли наш сюрприз, подготовленный мной ещё во время свадебного путешествия, слишком фривольным, то теперь поняла, что со своими подарками попала, как говорится, в яблочко. С разными шутками и прибаутками Марат раздавал гостям сувениры из такого же, как и наш, магазинчика для сексуально озабоченных. Все подарки были в виде главного отличия мужчины от женщины.
    — А почему он у меня синий? — возмутилась одна из гостей.
    — Прижали дверью! — вполголоса откомментировала я, но все услышали и рассмеялись.
    — А у меня — красный! — воскликнула другая гостья.
    — Ошпарили! — тут же среагировала я.
    Весь стол включился в этот забавный блицтурнир.
    — Зелёный! — кричали мне с одного конца стола.
    — Не дозрел! — парировала я.
    — Чёрный! — бросали с другого конца.
    — Обуглился!
    Последним козырем кто-то крикнул:
    — Коричневый!
    — Усох! — с торжеством выпалила я под хохот присутствующих.
    — А тебе белый! — пытался перекричать всех Марат, протягивая пластмассовую коробочку той же самой формы, что и остальные подарки. — Как ты думаешь, что это такое?
    — То, чем в зубах хорошо ковырять! — возвопила я, имея в виду, что внутри коробочки лежат зубочистки. Мой ответ был понят буквально, и гости уже валялись друг на друге от истерического смеха, переходящего в икоту. Наконец мешок опустел, и все более или менее угомонились.
    — А где твой подарок, Марат? 
    — Мне не хватило! — жалобно скривился Марат.
    — Хватило! — гордо возразила я и встала.

    Не истолкуй наш юмор грубо,
    Подарок наш не в виде зуба!
    Краса мужчин совсем не зубы,
    И вовсе не усы, не губы!
    Не попадай сомненьям в плен!
    Подарок наш не зуб,.. а член!

    В руках у меня покачивался золотой брелок в виде главного мужского достоинства. Новый взрыв хохота потряс гостиную. Гарик взирал на гостей с гордостью, а на меня с восхищенным изумлением. Такой прыти он от меня не ожидал.
    — А теперь подарок очаровательной хозяйке дома! — продолжала я. — В сочетании с наиболее призывной частью её костюма она получает… — и я протянула Иринке рулон туалетной бумаги, разрисованной красными сердечками.
    — Ирка! — орали гости. — При твоих габаритах такой рулон тебе на один раз!
    Под шумок я выскользнула из комнаты к телефону. У нас дома в трубке слышался праздничный шум, музыка, а дочка от слёз еле говорила:
    — Мама, что делать? Я не хочу больше и всё равно плачу и плачу! Я не знаю, почему, я просто не могу остановиться!
    — Ты меня убиваешь! Беду хочешь наплакать? Прекрати сейчас же, истеричка! — уже кричала я. — Возьми себя в руки! Эгоистка! Я больше звонить не буду!
    Я шмякнула в сердцах трубкой. Чёрт знает что! Какое-то наказание! Я сердито развернулась и пошла к гостям.
    — Ну, что дома? — встревожено спросил Гарик.
    — Рыдает! — зло рявкнула я. — Слушай, ты не хочешь переодеться? Надоел этот маскарад!
    Гарик послушно кивнул, и мы поднялись на второй этаж, в спальню. Я сменила королевский наряд на чёрное гипюровое платье с пышной юбкой и спустилась вниз. Все перешли в так называемый подвал, оборудованный как танцевальный зал, с баром и зеркальными стенами. Пока мы переодевались, гостей прибавилось, подъехали ещё несколько пар друзей Марата и Ирины. Одна из них, моя дальняя знакомая, которая знала, что я вышла замуж, и хотела посмотреть за кого, подошла ко мне и спросила:
    — Это твой муж?
    Она указала на маленького невзрачного гостя с оттопыренными ушами, подпиравшего стенку с видом: ”Ой, когда я всем мешаю!”
    В это время в зал вошёл Гарик. Стройный, высокий, в элегантном сером костюме, он жадно искал глазами меня, и, найдя, радостно улыбнулся и через весь зал протянул мне обе руки, приглашая танцевать. Мы закружились в вальсе, и через плечо передо мной мелькало лицо моей знакомой с отвалившейся от восхищения челюстью.
    Когда мы вернулись домой, дочка спала, уткнувшись зарёванной мордочкой в ладошку. Кругом летали воздушные шары, висели гирлянды и флажки. На столе лежала записка:
    “Мамочка и Гарик! С Новым годом! Простите меня, я — плохая! Мамуленька, я тебя люблю! Твоя мышка”.
    С малых лет я звала дочку мышкой, и она решила на этом сыграть, но я и так не сердилась.
    В постели, я обняла Гарика и шепнула ему на ухо, целуя в щёку:
    — Ну, как тебе понравилась Мишина жена?
    — А кто это Миша? — млея, сонно спросил Гарик.
    — Это помощник Марата, не прикидывайся, у него очень симпатичная жена!
    — Я её видел? — поинтересовался Гарик.
    — Ты что? За столом — это была твоя соседка слева!
    — А разве я сидел с женщиной? — искренне удивился Гарик, и я поняла, что могу спать спокойно.
    — Гарик, на кого из женщин ты сегодня обратил внимание?
    — На тебя, дорогая! — как само собой разумеющееся ответил Гарик.
    — А кроме меня, ты кого-то видел?
    — Кого я должен был видеть?
    — Ну, хотя бы Иринку! Ведь она такая красивая, как царевна!
    — Мёртвая царевна! — мрачно пошутил Гарик. — И семи богатырей не хватит, чтобы её расшевелить! Но вот попка у неё была сегодня — блеск! Тебе бы такую!
    — Гарька, она же ватная!
    — А хорошо бы настоящую!
    — Вот, это всё, что тебе надо! Толстую задницу! — проворчала я, а сама счастливо вздохнула и, засыпая, подумала: “Всё-таки Гарька у меня золотой!”

    ДОЧКА

     Утром я проснулась и сразу почувствовала, что выздоравливаю. Температуры не было. Голова немного кружилась от слабости, но хотелось встать и двигаться. Мама с Гариком ещё спали. Я села к телевизору. Смотрела, как на экране двигаются фигуры, а думала о своём. Было стыдно, что я так вела себя предыдущей ночью. Отчего я ревела? Не знаю. Я не завидовала маме. Я не переживала, что не смогла никуда пойти. Мне было просто тошно. Невыносимо тошно! Я вступала в новый год, чувствуя себя совершенно несчастной. Необъяснимая тревога давила меня. Друзья накрыли шикарный стол. Мама оставила нам мою любимую утку с яблоками, которую готовила в ночь накануне, так как днём была закручена домашними заботами. Казалось бы, всё хорошо! А мне было плохо! Я не знала, что нас ждёт в этом году. Чувство вины, какая-то безысходность не дали мне расслабиться и страшным кулаком сжимали всё внутри. Поэтому, наверное, я плакала. Но как объяснить это маме? Я мечтала, чтобы она побыстрее проснулась, я её обниму, и всё будет забыто! 
     Гарик встал первым и ушёл в ванную. Я с виноватым видом заглянула в спальню и, увидев добрую, зовущую мамину улыбку и протянутые ко мне руки, нырнула к ней под одеяло, как в детстве.
    — Тебе лучше? — целуя, спросила мама.
    — Угу, — мурлыкнула я, зарывшись во что-то мягкое, родное, и замерла.
    В комнату вернулся умытый, побритый и, как всегда, благоухающий Гарик.
    — Есть предложение! — подмигнув, улыбнулась мама. — Сегодня праздник. Поехали куда-нибудь обедать вместе, а? 
    Меня закутали, как куклу, посадили в машину, и мы отправились, конечно, на Брайтон. В ресторане мы заказали всякие грузинские вкусности, наш любимый шашлык на косточках и сидели, никуда не торопясь, рассказывая друг другу всякие смешные истории. Мама в лицах изображала карнавал у Марата, а Гарик поддакивал и добавлял подробности!
    Вечером мы смотрели наш свадебный фильм, удивляясь тому, что проглядели в суматохе свадьбы, ещё раз переживая все выступления и тосты. Решено было сделать копии с видеоплёнки и разослать тем родственникам, которые не могли приехать. Мы сидели рядышком, болтали, смеялись, и я чувствовала, что мы — одна семья, и это было такое счастье!

    МАМА

     Отшумели праздники. Повседневность заполнила время с утра до вечера, с вечера до утра. Но для меня она не была “серыми буднями”. Почти каждый день — цветы, которые приносил Гарик. По пятницам он встречал меня у моей работы, в Манхеттене, каждый раз это было как праздник. Регулярные походы в кино, с поп корном и кока-колой, и даже уютные совместные вечера у телевизора, рядышком на диване необычайно украшали жизнь и наполняли завтрашний день счастливым ожиданием. Вся домашняя работа потеряла свою рутинность, я делала её с удовольствием, мне было для кого стараться.
     Однажды вечером, после работы, за обедом, я заметила, что Гарик думает о чём-то своём и нервничает.
     — Ты хочешь мне что-то сказать? — сделала я шаг навстречу.
     — Хочу.
     Гарик уставился в стену. Я люблю, разговаривая, смотреть в глаза, особенно если хочу сказать что-то важное. Эта манера смотреть мимо собеседника мешает мне, вселяя чувство беспокойства и недосказанности.
     — Понимаешь, — Гарик на секунду покосился в мою сторону и опять уставился в стену, — мы должны знать, на каком мы свете. Я имею в виду наш бюджет. Сколько нам надо в месяц? Куда что уходит? Без этого невозможно ни отложить что-то, ни вообще правильно вести расходы.
     “Не доверяет! — усмехнулась я про себя. — Боится, что я его обманываю, по печальному опыту своих разведённых друзей!”
     — Ты хочешь знать наши расходы в общих чертах или тебе важно, куда уходит каждая копейка? — поинтересовалась я.
     —Чем подробнее, тем лучше!
    — Хорошо, я заведу книгу расходов, и ты в любой момент сможешь посмотреть, на каком ты свете.
    — Пожалуйста, с чеками.
    — Что-что? С какими чеками?
    —С чеками из магазинов. Так легче ничего не пропустить.
    Я взбесилась, но виду не подала. Когда я выходила замуж за старого холостяка, то знала, на что иду. Теперь надо терпеть. Все жёны терпят. Я докажу ему, что он зря боится. Когда он увидит мою честность и порядочность, ему станет стыдно, и он сам, да, именно сам, отменит эту денежную инквизицию.
    “Я докажу! Докажу!” — стучало у меня в сердце и стояло комом в горле. Чтобы не расплакаться, я включила телевизор и постаралась вникнуть в то, что происходило на экране.
    На следующий день я купила бухгалтерскую книгу. На первой странице прикрепила копию своего двухнедельного чека. С этого дня, что бы я ни купила, будь то буханка за 98 центов или кусок колбасы за 3 доллара, я просила дать мне чек. Поначалу продавцы на моей улице, знавшие меня не один год, удивлённо глядя, протягивали мне бумажные клочки, которые раньше выбрасывали в урну для мусора. Потом все привыкли и, когда я впопыхах забывала и бежала к выходу, кричали мне вслед: “Постойте, возьмите чек!” Доказательства своей честности я аккуратно прикрепляла к каждой странице, которой хватало ровно на неделю, и внизу листа подводила полный итог семидневных расходов. Книга учёта лежала на полке, на виду. При мне Гарик никогда её не проверял, но у него было достаточно времени сделать это в моё отсутствие, по средам, когда он был выходной, а я работала, или утром, когда я уходила в семь, а он гораздо позднее.
    Со временем чувство обиды притупилось. Записывать, куда я что потратила и прикалывать чеки вошло у меня в привычку. Хотя Гарик, вопреки моим ожиданиям, никогда не упоминал о нашем долге, я выкроила из бюджета первые пять сотен и послала их Лишанским, дав себе слово с этого дня делать это регулярно и ежемесячно. Я гордо не обращала внимания на неодобрительные взгляды дочки, когда занималась своей бухгалтерией, на удивлённое лицо мамы, когда она в очередной раз приезжала в гости и видела книгу учёта, лежавшую на виду. Я истово ждала, когда Гарику станет стыдно и он сам прекратит этот иудушко-головлёвский почин.
    Январь выдался на удивление тёплым. Порой дни стояли солнечные и ясные, манили выйти на улицу и гулять, как весной, в марте или апреле. Гарик, так же как я, любил пешие прогулки, и мы часто мерили шагами окрестности вокруг дома, лениво болтая о чём-нибудь или молча, держась за руки. Во время одной из прогулок я встретила старого знакомого, который приветливо поздоровался, с любопытством бросив взгляд на моего мужа.
    — Кто это? —  встрепенулся Гарик.
    — Лёня, несчастный человек! Сам усложнил свою жизнь и теперь это расхлёбывает. Он приехал со своей женой два года назад.
    — А ты его откуда знаешь?
    —Нас познакомила моя подружка по принципу “встречают по одёжке, а провожают, если близко живёшь”. Он наш сосед. Когда только приехал, конечно, было нелегко, как всем, впрочем. Но жена Лёни Таня привыкла жить в Москве на широкую ногу и поначалу очень страдала от невозможности сразу купить всё, что видела на манекенах и витринах. Потом вдруг успокоилась, и у неё начала появляться дорогая хорошая одежда, якобы купленная на распродаже. Сначала Лёня ничего не подозревал, но когда жена стала уклоняться от секса, ссылаясь то на усталость, то на головную боль, то просто так, он не выдержал. К тому же Лёня — рукодельник. Он смастерил подслушку к телефону и через какое-то время решил проверить, что записалось. Как бедолага сам мне рассказывал, когда он включил магнитофон и стал слушать, то сел на пол, закрыл голову руками и заплакал. Таня разговаривала с подругой. Во-первых, с изумлением рассказывал Лёня, такого отборного мата он уже давно не слышал. Во-вторых, жена говорила про какого-то супермужика Мишку, от которого была, оказывается, беременна и с удовольствием бы, по её словам родила, не то, что от этого идиота, имея в виду мужа Лёню. Потом обсуждались шикарные Мишкины подарки, и Лёня понял, откуда у жены дорогие тряпки, якобы купленные по случаю. Конечно, был скандал на грани развода. Лёнька ушёл из дома, снял себе другую квартиру. В этот момент мы и познакомились. Потом всё как-то образовалось. Таня, Лёнина жена, сделала аборт, попросила у Лёньки прощения. Лёня тоже понял, что никому он, бедный эмигрант, не нужен. В одиночку жить трудно и тоскливо. Не развелись. Живут вместе. А как? Не знаю. Думаю, не очень-то счастливо. Это же надо догадаться, поставить подслушку на жену! Как бы там ни было, такие вещи в семье не делают! Недаром он потом на полу сидел и плакал! 
    — Ты что, его жену оправдываешь? — подозрительно посмотрел на меня Гарик.
    — Нет! Его жену я не оправдываю! Но есть границы дозволенного! Подслушка — это удар ниже пояса!
    — А как бы он тогда узнал?
    — Не знаю, Гарик! Но не через подслушку! Это же непорядочно, как ты не понимаешь?
    — А мужу изменять порядочно?
    — А если тебя пьяный на улице обругает, ты его обратно выругаешь?
    — Ну а как же всё-таки узнать?
    — Не знаю! Тысячи людей узнают как-то без подслушек! Подслушка — это низость!
    Гарик пожал плечами. Мы шли молча, каждый при своём мнении.
    — Пойдём на скамеечку, — нарушил молчание Гарик.
    Мы сели. Гарик обнял меня за плечи. Я прислонилась к нему и тихо млела, выставив нос на зимнее, но ласковое солнышко.

    ДОЧКА

     Январь начался с неприятностей. Моя фирма разорилась, и я потеряла работу. Найти что-то приемлемое на полдня в середине учебного года было не так-то легко. Куда бы я ни совалась, получала отказ. Сидеть после учёбы дома было невыносимо. Всё меня раздражало!
     Правда, Гарик ко мне не совался. Я к нему тоже. Зато за моим другом, когда он заходил в дом, Гарик ходил хвостом и лез со своими занудливыми разговорами так, что не отвязаться. Мой друг, между прочим, не к Гарику приходил, а ко мне!
     Мамина семейная жизнь принимала какой-то странный оборот. Появилась дурацкая книга расходов, которую мама вела в угоду Гарику. Когда она сидела над ней вечерами, шевеля губами, мучительно морща лоб, вспоминая, куда что потратила, и разбирала идиотские обрывки чеков, мне хотелось кинуться, вырвать эту сволочную книгу из маминых рук и топтать её ногами! Вот тебе и семейная жизнь! Нет! Так — я замуж не хочу! Какое-то рабство!
    Гарик наш — полный дебил! Мама прямо из кожи лезет, чтобы ему угодить! Обедики, завтрачки, новые рубашечки, свитерочки… А он бродит по дому с отсутствующим видом. Эти его “уходы в себя” просто доводят меня до бешенства! Всё, что от него можно дождаться, это кислая притворная улыбочка! Как мама это терпит, я поражаюсь!
     А тут я случайно узнала, что за обручальное кольцо, которым все так любовались, оказывается, мама заплатила сама! А мы-то умирали от восхищения, какой Гарик щедрый! Он хорошо устроился, наш Гарик! Из своей помойки, в которой жил раньше, перебрался в наши хоромы, на полное обслуживание днём и ночью, и ещё мама бегает вокруг на цыпочках и заглядывает ему в очки! Зато цветы в дом он таскает каждый день! Показушник! А маме больше ничего не надо! Но как совместить букеты и эту проклятую книгу расходов, которую он завёл?
     Я-то радовалась, сбыла маму с рук, можно вздохнуть спокойно! Кому нужна была эта свадьба? Хотя если честно, то мама, не выйдя замуж за нашего замечательного Гарика, никогда бы себе не простила, что упустила такой шанс, ведь поначалу он нас всех очаровал!
     Ладно, лучше ошибиться, чем всю жизнь жалеть, что не попробовала!
     Что до меня, то я после колледжа болталась, где можно, только бы не идти домой!

    МАМА

     Каждую среду я собирала Гарику полную сумку самых вкусных продуктов из русского магазина, и он ездил навещать свою маму.
     С Басей у меня установились родственные тёплые отношения. Мы перезванивались каждый день. Понимая ее одиночество и жалея старушку, я, порой часами, болтала с не о том, о сём. Каждый разговор Бася начинала одной и той же странной фразой: “Ну, как вы поживаете? Гарик ещё не убежал?” Сначала я воспринимала это как неудачную шутку и отвечала с юмором и смешком. Потом меня это начало раздражать. И, наконец, я решила, что у Баси от старости не всё в порядке с головой, и перестала обращать внимание. Однако идиотский вопрос “Гарик ещё не убежал?” звучал в начале каждого телефонного разговора.
     — Бася, ну что с вами? Почему вы меня об этом спрашиваете? У нас с Гариком всё очень хорошо! С чего вы взяли, что он вдруг убежит? Что я — ведьма?
     — Ну что вы! — восклицала Бася. — Просто я волнуюсь! Гарик ведь очень вспыльчивый! Он может вдруг рассердиться и убежать!
     — Не волнуйтесь, Басенька! Никто ни на кого не сердится. У нас всё в порядке, — успокаивала я Басю. А сама думала: “Нет, она сумасшедшая! Каждый день один и тот же разговор! Сколько можно?”
     Часто по выходным мы ездили навещать то одну маму, то другую. Там, где жила моя мама, был чудесный каток. Мы брали напрокат коньки и катались по кругу под музыку. Правда, не так, как в кино, где влюблённые нежно держат друг друга за руки. Гарик гонял, как дворовый мальчишка на замёршем пруду, а я, с видом хрустальной вазы, осторожно плыла в общей массе, пугаясь и шарахаясь от любого, кто делала резкое движение. Кататься со мной в паре Гарику было скучно, он этого не скрывал, а я не настаивала, понимая, что мне за ним не угнаться. А, честно говоря, очень бы хотелось!
     Зато когда мы приезжали к Басе, хозяйкой положения становилась я. Бася страдала болями во всех суставах, и я, накупив болеутоляющих мазей, массировала её часами до полного своего изнеможения. Гарик благодарно целовал мне руки и старался как угодно сделать приятное. А мне было достаточно уже того, что он старался!
     В одну из сред Бася позвонила мне на работу в гневе и ярости.
     — Ну, как вам нравится! — кричала она. — Приезжает раз в неделю навестить мать, а сам весь день сидит у этого проклятого Паприкова! Я не знаю, что у них общего? Хоть бы он умер, этот бандит! Почему его не убьют где-нибудь?
     Я не знала, что сказать. Басю было жалко. Паприкова я ненавидела так же, как она. Поведение Гарика меня огорчало не меньше, чем его маму. Кое-как успокоив старушку, переведя разговор на другую тему, я решила вечером поговорить с Гариком.
     Когда я пришла с работы, Гарик ждал меня дома. Судя по блеску в глазах, он явно был навеселе. Как видно, с Паприковым они хорошо провели время.
     — Как мама? — задала я дежурный вопрос. 
     — Прекрасно, дорогая! — как ни в чём не бывало ответил Гарик.
     — Слушай, а что Циля и Паприков? Они никогда нам не звонят. Ты вообще с ними общаешься? — издалека начала я.
     — А как же? — ответил Гарик. — Я разговариваю с ними почти каждый день по телефону с работы.
     — Интересно, — посмотрела я на Гарика с укоризной, — какая-то двойная жизнь получается. Одна — со мной, дома, другая — с ними, на работе, и когда ты ездишь навещать маму.
     Как всегда в щекотливых ситуациях, Гарик схватился за спасительную сигарету и молча отвернулся к окну. Капризная складка на подбородке злобно поползла вверх.
     Я включила телевизор. Гарик сел разбирать ежедневную почту, которую он копил на письменном столе, аккуратно вырезая ножницами квадратик со своим именем и адресом и мелко разрывая его на части. Только после этого конверт или рекламный мусор выбрасывался в помойку. Я не понимала этот маразматический страх, что некто, роющийся в мусорных бачках, узнает мой адрес и придёт меня убивать и грабить, поэтому без разбору выбрасывала всю макулатуру, приходящую из разных агентств и обществ. Но Гарик был другого мнения, часами просиживая штаны за письменным столом, сосредоточенно вырезая и уничтожая бумажные квадратики. “Творчество душевнобольных” — мысленно называла я это бесполезное, на мой взгляд, занятие.
    Вечер прошёл в обиженном молчании. Злые гении нашей семьи, Циля и Паприков, так или иначе портили мне кровь и настроение.
     На следующий день Гарик пришёл с чудесным букетом моих любимых гвоздик. Неприятный разговор не был забыт, но о нём больше не упоминалось.
     Через пару недель намечался день рождения Баси, и мне хотелось отметить его как полагается, доставить ей удовольствие. Я заказала большой именной торт, приготовила холодные и горячие закуски, купила магнитофонную плёнку, на которой общеизвестная песенка “Happy birthday to you!”  исполнялась хором и оркестром. В назначенный вечер Гарик привёз свою нарядную, в новом платье маму и двух старушек, приятельниц Баси по дому. Приехала моя мама. На огонёк зашли мои друзья Белла с Фимой. Дочка была дома, помогала мне по хозяйству. Получилась хотя и разношерстная, но шумная и весёлая компания. Все поздравляли Басю. Она оживлённо сияла, польщённая всеобщим вниманием. Свой тост я приберегла к чаю.

      Дети все у Вас таланты:
      Старший с младшим — музыканты
    Музыкант — всегда артист,
    Ну, а средний сын — дантист!
    Он артист, конечно, тоже,
    Всех нас делает моложе, 
    Помогает нам жевать,
    Улыбаться и кусать!
    Все невестки как конфетки,
    Как цветочки — внуки-детки!
    Но, как в ценном украшении,
    Все они как обрамленье
    Вам, родившей сыновей —
    Замечательных мужей!

     Гости захлопали, Бася растроганно прослезилась. В этот момент, по заранее задуманному мною сценарию, дочка внесла нарядный торт со свечами, а Гарик должен был нажать кнопку магнитофона, чтобы заиграла поздравительная песня. Но Гарик так рьяно и неоднократно поднимал рюмку за здоровье своей мамы, что сидел осоловевший и невменяемый. Дочка застыла на полпути с тортом в руках, в ожидании заветного аккорда, чтобы под музыку поставить торт на стол. Я драматическим шёпотом пыталась подсказать Гарику, что надо делать. Всё тщетно. Гарик отрешённо обмяк рядом с магнитофоном. Через стол мне было до него не добраться. 
     — Гарик!! — в полный голос рявкнула я.
     Гарик вздрогнул и посмотрел на меня с глупой улыбкой.
     — Что с тобой? Нажми кнопку! — шипела я с другого конца стола.
     Гарик с трудом оглянулся и, шаря по магнитофону, наконец-то сообразил, что от него требовалось. Грянула музыка. Дочка со вздохом облегчения поставила торт на стол. Пока мы разбирались с Гариком, тоненькие свечи почти сгорели. Хорошо воспитанные гости вежливо зашумели, делая вид, что всё в порядке. Бася сидела расстроенная, с осуждением бросая на меня неодобрительные взгляды. Кто-то рассказал анекдот, потом другой. Накалённая атмосфера кое-как разрядилась. 
     Зашла речь о модной теории, что все мы когда уже жили на этом свете в образе других существ.
     — А вот я верю, что когда-то, в другой жизни, была королевой! — вдруг гордо сообщила Бася. — Я в этом абсолютно уверена! Я просто чувствую в себе что-то королевское, что — я даже не могу объяснить! Просто ощущаю себя и королевой, и всё!
     И она величественным жестом поправила кружевной воротник на платье. Над столом повисла пауза. Гости иронически переглянулись, но засмеяться никто не посмел.
     “Знакомый текст, — усмехнулась я про себя, — вот откуда у моего мужа королевские замашки и мания величия. Оказывается это фамильное! Уж не был ли он в прежней жизни наследным принцем?”
     — Из-за того, что я себя чувствую не такой, как все, — не замечая неловкого молчания, продолжала Бася царственным тоном, — я очень трудно схожусь с людьми! Во всём доме у меня только две приятельницы, больше я ни с кем не общаюсь, хотя живу там уже больше пятнадцати лет. Иногда ужасно скучно! Я просто не знаю, куда себя деть!
     — Естественно! — вставил Фима, известный своей прямолинейностью. — Кому охота дружить с королевой! С таким характером вы себе друзей не найдёте!
     Белка с силой пнула мужа под столом ногой. Бася замолчала, в недоумении пожав плечами. Приглашённые старушки одобрительно закивали и злорадно захихикали. Видимо, непростой характер Баси был им хорошо знаком. И лишь пьяный Гарик сидел в полной прострации, ни на что не реагируя.
     Когда гости засобирались домой, для Баси и её подружек пришлось вызвать такси. Гарик не мог стоять, не то что ехать! Перед отходом Бася подошла ко мне.
     — Вам, конечно, большое спасибо! Такого дня рождения у меня уже давно не было! Но всё-таки я хочу вам сказать. Какое вы имели право так кричать на Гарика? На него нельзя повышать голос, он очень чувствительный! Запомните это! Своим криком вы меня очень огорчили! И вообще, почему он у вас так пьёт? Вы что, из него алкоголика сделали? Раньше он таким не был!
     — Ваш сын — не ребёнок, Бася! — возразила я . — Что значит “у вас”, “сделали”? Он пришёл ко мне взрослым зрелым человеком и должен сам знать меру. Я его за руки хватать за столом не могу. А чтоб вы знали, он без водки за обед не садится. Хоть пару рюмок, а пьёт каждый день. Я его таким получила, а не сделала!
     — Что вы мне такое говорите? Что я своего сына не знаю? Он никогда раньше не пил!
     — Когда это “раньше”? — защищалась я. — В школе? Вы не живёте с ним давным-давно и понятия не имеете, что он делал за дверями своей квартиры! 
     Бася обиженно дёрнула плечами и направилась к выходу. Старушки-приятельницы, сочувственно чмокнув меня в щёку,  засеменили вслед за ней. 
     — Мать моя — королева, но дура! — вдруг громко изрёк Гарик, когда за Басей и гостями закрылась дверь.
     — Гарик!
     — Что, дорогая!
     — Шёл бы ты спать! — повторила я свою любимую в таких случаях фразу.
     — Иду, дорогая!
     Гарик побрёл в спальню. Моя мама, дочка и я принялись убирать со стола, стараясь не смотреть друг на друга.
     — Терпи, доченька, — шепнула мне мама. — Все терпят, и ты терпи!

    ДОЧКА

     Работу себе я так и не нашла. Раньше мая-июня нигде ничего не обещали. Мама подсовывала мне по чуть-чуть на карманные расходы, но через несколько месяцев наступало время платить за следующий семестр в колледже, и я боялась, что попаду впросак. До сих пор на учёбу я зарабатывала сама и просить у мамы, да ещё теперь, когда появился Гарик, мне страшно не хотелось. Тем более, я знала, что у них долги за свадьбу, а ещё долбаная книга расходов! Всё это угнетало меня. Я постоянно ходила взвинченная и думала: “Где бы заработать?”
     На носу маячил серьёзный зачёт. Надо было заниматься. Сразу после лекций я пришла домой и засела у себя в углу за книги. Мама и Гарик обедали. Они вполголоса беседовали. Я не прислушивалась и, только случайно уловив своё имя, насторожилась. Говорил Гарик:
     — Почему она не платит вместе с нами за квартиру? У нас на работе все девочки платят родителям часть квартплаты. В Америке это нормально! А для нас была бы дополнительная экономия!
     — Может быть, в Америке это и нормально, а в нашей семье — нет, — тихо возразила мама ледяным тоном.
    Я этот тон хорошо знаю. Он хуже крика. — За что моя дочь должна платить? За то, что она спит в проходе за шкафом? Тем более, она сейчас без работы и учится. Она — девочка, студентка, она моя дочь, в конце концов! Моя дочь мне платить за квартиру не будет! Что касается экономии, то жаль, что ты не начал этот разговор раньше. Не было бы свадьбы, и мы бы сэкономили кучу денег! И долгов бы, кстати, не было бы тоже! Ты что-то их отдавать не торопишься!
     Гарик отодвинул тарелку, не доев, встал из-за стола и сел к окну курить со своим обычным невозмутимым видом.
     Я ненавижу эту манеру отмалчиваться! Нормальные супруги должны разговаривать, даже если есть проблемы. А всё-таки он — сволочь! Я всегда подозревала, и вот наконец-то он высказался!
     Мама убрала со стола и ушла в спальню. Через некоторое время Гарик поднялся и пошёл туда же. В квартире стояла гробовая тишина.
     Я устроилась поудобнее на диване и позвонила своему другу. Змеиным шёпотом, задыхаясь от гнева, я пересказала ему сволочной разговор за обедом.
     — Прохвост! — выругался мой друг. — Надо его наказать! Перепиши незаметно номера его кредитных карт, и я накуплю на них всё, что угодно! Этот скупердяй, конечно, отмажется, что покупки делал не он, и платить не будет. Его кондрашка хватит, когда он получит счёт! Так ему и надо!
     Идея с картами мне понравилась, но шарить по карманам Гарика не очень-то привлекало.
     — Пока не надо, — сказала я другу. — Но если он тронет маму, тогда уж ему не сдобровать. А номера карт надо бы переписать. В случае чего можно будет прищемить ему хвост!
     — Погоди, он ещё твоей маме устроит какую-нибудь подлянку! — пообещал на прощанье мой друг. — Надо меры принять, чтобы этот подонок не выпендривался!
     Когда я повесила трубку, была полночь. От злости на Гарика спать не хотелось. Я вытянулась на диване и включила телевизор. 

    МАМА

     Что-то у нас в семье разладилось Дочка ходит злая, как сиамская кошка. Кажется, если её погладишь, тут же цапнет! После колледжа приходит домой, садится не за книги, а к телевизору, и бесконечные сериалы мыльных опер сменяют друг друга. Для меня они все одинаковы. Джон любит Мари, но почему-то должен жениться на Шерри, которая, в свою очередь, любит Питера, но её родителя заставляют её выйти замуж за Джона. Вдруг оказывается, что отец Мари когда-то любил мать Шерри, и тётка Джона была убита троюродным дядей Питера. При этом все герои постоянно выясняют отношения и под великим секретом сплетничают друг о друге. Они путаются в любовном лабиринте сто двадцать одну серию, пока добрый дядя-режиссёр не бросает им нить Ариадны, и, в конце концов, герои соединяются по любви. Героини-блондинки одинаково накрашены и напоминают манекены из модных журналов. В результате все на одно лицо. Я не разбираю, когда кончается один сериал и начинается другой.
      Телевизор орёт на всю квартиру, а дочка, одним глазом следя за тем, что мелькает на экране, умудряется следить за любовными телевизионными интригами и попутно разговаривать по телефону с подружками, не выпуская трубку из рук ни на минуту. Всё это происходит в то время, как я кормлю обедом Гарика, и дико действует на нервы и мне, и ему.
     В ответ на мою просьбу сделать телевизор потише, а лучше его совсем выключить, дочка вскочила, как фурия, и разоралась, что я не даю ей жить. Гарик сидел, втянув голову в плечи, с застывшей ложкой у рта. От стыда и обиды мне хотелось схватить кастрюлю с супом и надеть её орущей дочке на голову! Я ограничилась злобным взглядом, показав исподтишка ей кулак, но внутри у меня всё кипело!
     За окном начало марта, а у Гарика с языка не сходят налоги, которые надо платить пятнадцатого апреля. Он ждёт этого дня как страшного суда.
     Я так и вела паскудную книгу учёта нашего бюджета, а совесть у Гарика, вопреки моим надеждам, спала беспробудным сном. Мало того, он вдруг заявил, что хочет проверить записи моего счёта в банке. Это настолько вывело меня из себя, что я по-настоящему окрысилась и сверкнула глазами так, что Гарик отскочил и сердито надулся. Я взбесилась не потому, что боялась показать свои почти нулевые “накопления”, меня оскорбила сама постановка вопроса. Я себя почувствовала так, будто с меня посредине улицы сдёргивают трусы! 
     — Проверь книгу! — огрызнулась я. — Мой чек полностью уходит на каждодневные расходы и долг Лишанским!
     Гарик не повернул головы. Каждый раз, когда разговор заходил о наших долгах, налогах, счетах и тратах, Гарик прокурорским тоном задавал мне обидные вопросы, куда я что заплатила, и я должна была наизусть цитировать то, что уже записано в книге. Подобные сцены напоминали перекрёстный допрос. Обливаясь жаром, я боялась ошибиться и показаться вруньей, которая пишет одно, а говорит другое. От каждого моего ответа Гарик раздражался всё больше и больше. Однажды, во время подобного опроса, он упал на стул, безнадёжно опустил руки и стал повторять, как заведённый:
     — Мне это не посредствам! Я больше не могу!
     Я испугалась, ничего не понимая. Никаких особых трат не было. Всё как обычно — еда, прачечная, квартплата, электричество, телефон.
     — Гарик, в чём дело? Объясни мне! Что происходит?
     Но он только сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно повторяя:
     — Мне это не по карману! Я больше не могу!
     После таких сцен ночью Гарик натягивал одеяло на голову, поворачивался ко мне спиной и лежал, не шевелясь, как мёртвый.
     Обычно я собираюсь на работу с вечера. Старая школьная привычка накануне собирать портфель и приготовить форму осталась на всю жизнь. Перед сном я тщательно обдумываю, что я надену завтра, и оставляю на стуле полный комплект — от платья до чулок, чтобы утром только встать и одеться.
     В тот злополучный вечер я, как всегда, приготовила себе одежду. Юбку пришлось погладить, и я повесила её на кресло, стоящее у письменного стола Гарика. Когда я после душа вошла в спальню, Гарик уже был в постели. Скомканная юбка валялась на полу. “Упала, наверное”, — подумала я, подняла юбку и, встряхнув, аккуратно повесила её обратно на кресло.
     — Не сметь трогать мой стул! — неожиданно взвизгнул Гарик, вылетая из постели. Он схватил мою юбку и с силой швырнул её на пол. — В этом доме у всех, включая кота, есть своё место, кроме меня! Это моё место! Я никому не позволю его трогать!
     Я молча смотрела, как он беснуется. Только сердце моё заколотилось где-то в горле, и каждый удар отдавал в виски. Гарик прыгнул обратно в кровать, закрылся с головой одеялом и замер.
     — Знаешь, дорогой, — ядовито усмехнулась я, — похоже, ты специально устраиваешь скандал ближе к ночи, чтобы был повод повернуться ко мне спиной! Не трудись, никто тебя не изнасилует! Спи спокойно, дорогой товарищ!
     Я легла на другой край кровати. Слёзы высохли на глазах, не успев пролиться. Боже мой, что с нами будет? Что будет?
     Мне было страшно, как маленькой девочке в темноте. Рядом со мной, в одной постели, лежал и старался не дышать совершенно чужой человек.

    ДОЧКА

     Гарик бродил по квартире как холодный дух. Я его не понимала. Казалось бы, сбылась его мечта! Он по любви, по собственному горячему желанию женился на женщине, которую сам выбрал! Жизнь должна была бить в нём ключом! Но от Гарика веяло таким холодом! Мама очень старалась. Её тепла хватало не на двоих, на троих, на десятерых! Но ледяное спокойствие Гарика, его странная отрешённость, эти постоянные уходы в себя доводили маму то того, что у неё порой опускались руки и лицо становилось жалким и несчастным!
    Иногда мне хотелось схватить Гарика за плечи и тряхнуть, что было сил — очнись!
    В нём не было жизни, и это ужасно! Он внёс затхлость в нашу уютную квартиру, и она чем-то стала похожа на его берлогу, из которой он к нам пришёл.
    Я не хотела идти домой. Куда угодно, только не домой! И совсем не потому, чтобы не мешать маме и Гарику. Дома мне было неспокойно, страшно. Я не могла понять, чем объяснить постоянно плохое настроение Гарика. Почему он сидит и курит у окна, не поворачивая головы? Самое ужасное, когда человека ничего не трогает! Что делает нас людьми? Чувства, эмоции, переживания! Без этого человек — неполноценный, попросту урод!
    Когда вечером в спальне разразился скандал, и Гарик вопил о своих правах, проклиная нашего кота, я была дома. Я таких ссор ещё не слышала! Минутный визг — и тишина! Каменная, непробиваемая тишина, которая поселилась в нашем доме вместе с Гариком. Пусть лучше орёт телевизор, чем это мёртвое безликое спокойствие.
    Спать не хотелось. На душе было муторно. И тут позвонила моя подружка Светка. Конечно, я не выдержала и пожаловалась ей на нашу печальную совместную жизнь.
    — Смотри! — посочувствовала мне Светка. — Бросит он твою маму и уйдёт!
    — Ты что, Светка! Они только поженились! По всему Ленинграду смотрят видео со свадьбы! До сих пор по почте поздравления получаем! Мама не переживёт, если что-то такое случиться! Да лучше ей быть вдовой, чем ещё раз разведённой! Если он обидит маму, я его просто убью!
    — Давай, убивай скорее! — горько пошутила Светка. — Чует моё сердце, добром такая жизнь не кончится!
    Я повесила трубку. Меня всю трясло. А вдруг Светка права? Вдруг он уйдёт, этот псих? Господи, что будет с мамой?

    МАМА

     Гарик позвонил мне на работу. Голос его был весёлый, приподнятый, о ссоре — ни слова.
     — Приехал Ленинградский театр оперы и балета! Друг моего брата играет в оркестре! Он пригласил нас сегодня на “Пиковую даму” в Метрополитен-опера, потом поедем в ресторан ужинать, я угощаю!
     — А можно с дочкой?
     — Конечно, дорогая, что за вопрос? Встречаемся дома, не задерживайся, целую!
     Это был прежний, родной, золотой мой Гарька! Я летела домой и улыбалась каждому идущему навстречу прохожему! Всё складывалось удачно! Дочка пришла из колледжа и, узнав о театре, завизжала от счастья! Мы так соскучились по нашему прежнему, до боли знакомому театру, Чайковскому, Ленинграду!
     Метрополитен-опера встретила нас вишнёво-бархатным залом, шагаловскими картинами, неповторимым запахом, шуршанием программок и гулом голосов перед началом, который бывает только в театре. Это был праздник души и хоровод воспоминаний! Хотелось плакать непонятно от чего!
         Раньше в России театр, как известно, начинался с вешалки.
    У нас, в Америке, где вешалка стоит денег, это выражение потеряло смысл. Зрители, в силу экономии на спичках, все свои шубы и пальто таскают в руках, либо бросают на кресла, поэтому в антракте зрительный зал похож на большую барахолку.
       Теперь театр начинается с публики, так как именно она, родимая, русскоговорящая, придает походу на любое зрелище тот неповторимый колорит, который оставляет впечатление сильнее любого представления.
       Если повезет и садишься среди женщин, такое чувство, будто вдруг оказался во Франции. Иллюзию этого географического парадокса навевают запахи “Клема”, “Мажи Нуар”, “Фижди” и “Нино Риччи”. А если не повезет и место рядом с вами займет мужчина, то сидеть будешь как на полянке, где пасется так называемый мелкий рогатый скот, чей запах забивает все прочие ароматы природы.
       Мужчины из России дезодорант презирают как класс. Они делают вид, что просто не знают о его существовании, видимо, в силу той же самой спичечной экономии. Они портят свои пиджаки, куртки, рубашки, их увольняют за это с работы, но в своем упрямстве они верны себе. И явно побеждают окружающих хотя бы потому, что ни сидеть рядом с ними в театре, ни стоять за ними в очереди, ни танцевать с ними в русском ресторане  абсолютно невозможно. Наших “сильных духом” мужчин можно узнать по запаху на расстоянии до ста метров. 
     В театре, не успев еще толком сесть, публика начинает
    дружно закусывать. Рефлекс, как в купе междугороднего поезда. Традиционные курочка и бутербродик с колбаской из русского магазина всегда под рукой, современно завернутые в громко шуршащую фольгу. На худой конец, печеньице, в обертке, по грохоту не уступающей фольге.
      Несмотря на то, что действие уже началось, люди приветливо здороваются друг с другом, обмениваясь последними событиями, происходящими в семье. Актеры на сцене им ничуть не мешают. 
        Если вы по ошибке сели не на свое место и пришел его
    законный хозяин, вас сходу обложат так красочно и затейливо, что остаток вечера уйдет на то, чтобы понять, кто вы теперь есть и куда вас послали. Тут уже не до спектакля. Если фольклорная речь хозяина места особенно огорчит незадачливого зрителя, он может попросту врезать по физиономии обидчика, а затем удалиться. В это время рядом сидящие зрители торопливо закрывают свою голову руками, ну а происходящее на сцене, естественно, уходит на второй план.
      Если места не нумерованы, а на спектакль приходит большая семья или компания друзей, то каждый из них садится в середине отдельного ряда, широко расставив ноги, и больше никого в этот ряд не пускает, в оправдание, громко перечисляя всех членов семьи или компании, которые якобы должны вот-вот придти.  К моменту  начала они сравнивают, кто занял места получше, и садятся вместе, а оставленное ими поле битвы похоже на полу беззубый рот, зияя пустыми дырками свободных кресел в то время, как у стены, в проходе, стоят люди, которым места не хватило. Углядев свободные места, неудачники, стоявшие у стены, смазывая полами своих пиджаков или воланами на блузах старательно наложенную косметику на лицах уже сидящих, пробираются по  ногам к заветному креслу, хотя действие на сцене в этот момент в самом разгаре. 
    Хорошо, если вы сидите близко, но если нет, мне вас
    искренне жаль, поскольку двери, ведущие в фойе, открываются и закрываются каждые три минуты. При этом они отчаянно скрипят, как бы умоляя входящих выходящих оставить их в покое, но люди неумолимы. С озабоченными лицами они бегают туда-сюда, в полный голос, делая замечания всем вокруг.  Как правило, это сами организаторы спектакля или концерта, полные чувства собственной значимости. Угомонить их невозможно, они вам ответят вдвое больше и втрое громче. 
    Однажды перед концертом очередной заезжей звезды из Москвы я наблюдала такую сценку из нашей эмигрантской жизни. Мальчик лет двенадцати продавал в фойе русские журналы стоимостью ровно в один доллар. К мальчику подошел большой важный дядя, взял два журнала и, не заплатив, так же важно двинулся дальше.
      — Дяденька! — испуганно воскликнул ему вслед мальчик.  — Это стоит два доллара!
     — Не кричи, мальчик, ты же в театре! — назидательно произнес умный дядя и продолжил свой путь.
     “Товарищи люди! Будьте культурны!” — много лет назад умолял нас великий Маяковский. Глас вопиющего в пустыне. Каким мы были, такими мы, увы, и остались, а время, между прочим, ушло далеко вперед,”— думала я, наблюдая за публикой.
     Но когда занавес открылся и я увидела Летний сад, произошло чудо! Я забыла, что я в Америке, в Нью-Йорке! Это был мой Ленинград, моя молодость, моя жизнь!
     Я посмотрела на дочку. По её щекам текли слёзы. Мы взялись за руки и прижались друг к другу… 
     После спектакля я бросилась Гарику на шею.
     — Спасибо тебе! Я так счастлива! — Я целовала его в обе щёки. 
     Выходящая толпа нас толкала из стороны в сторону, а я стояла, и мне не хотелось уходить.
     Знакомый Гарика, симпатичный седой черноглазый и краснощёкий крепыш, ждал нас у служебного входа. Мы все сели в машину и поехали ужинать на Брайтон. В ресторане Володя, так звали нашего гостя, с изумлением посмотрел на накрытый всевозможными закусками стол и выдохнул:
     — Не могу я это есть! Хочется всё забрать и свезти домой, жене и детям!
     Гарик налил себе и Володе водку. Они выпили за встречу и, перебивая друг друга, погрузились в воспоминания. Дочка и я сидели рядышком, слушали ресторанного певца и переглядывались. Ощущение родства между нами, потерянное в последние дни, вернулось и наполнило душу покоем и радостью. На прощанье Володя предложил тост:
     — Гарик, я хочу выпить за тебя и твою жену. Я так рад, что твоя  жизнь устроилась! Приеду в Ленинград и расскажу всем знакомым, как тебе повезло и какая у тебя очаровательная жена! Будьте счастливы, ребята!
     — Будем! — твёрдо произнёс Гарик. После ужина он посадил гостя в машину и повёз его обратно в гостиницу.
     На следующий день, в пятницу, Марат и Иринка пригласили нас на вечер в кино. Встретиться договорились у входа в кинотеатр. После работы я кормила Гарика обедом.
     — Паприков заболел, — сообщил мне Гарик, — простудился где-то. Лежит с температурой.
     — Гарька, объясни мне один раз по-человечески, что у тебя с ним общего? Можешь?
     — Могу, — спокойно жевал Гарик. — Задница.
     — Что?! — оторопела я.
     — Задница, — проглотив, повторил Гарик таким тоном, как говорят “рука” или “нога”, — и Леонид Ильич, и я страдаем запорами. Раньше мы ставили друг другу клизмы, между прочим, это очень сближает, а теперь он один, помочь ему некому. Так знаешь, что он придумал? Надевает шланг одним концом на водопроводный кран, а другой конец вставляет в зад. Но самое интересное, как он узнаёт, сколько надо воды. Никогда не догадаешься! Такое мог придумать только Паприков!
     Гарик вопросительно посмотрел на меня. Я даже не пыталась гадать.
     — Во время клизмы он стоит на весах! Гениально, правда? — Гарик с торжеством смотрел на меня, ожидая моих восторгов.
     — Я смотрю, твой Паприков — задовик-затейник! — съехидничала я.
     — Да что ты! — не уловив моего яда, продолжал Гарик. — А последнюю шутку Леонида Ильича, хочешь расскажу? Когда он входит в рыбный магазин, то всегда говорит: “Здравствуйте, девочки!”
     — Почему “девочки”? Там же рыба! Или он с продавщицами здоровается?
     — Не догоняешь? — Гарик брезгливо сморщился. — Потому что переднее место у женщин всегда воняет морской рыбой!
     Меня чуть не стошнило!
     — Мерзость! — сквозь зубы процедила я. — Я бы убила твоего Паприкова своими руками! Удавила бы его, сволоча, педераста вонючего! Ненавижу!
     Гарик побледнел и зыркнул на меня злыми глазами.
     — Я хочу уйти, — вдруг произнёс он.
     — Куда? — не поняла я.
     — Совсем. Я хочу уйти совсем. Я не могу больше жить в этой тюрьме с решётками!
     — Ты что, серьёзно? — Я так растерялась, что перестала соображать.
     — Вполне серьёзно. Я давно хотел тебе это сказать. Я хочу уйти.
     — Когда? — прошептала я. Руки мои тряслись.
     — Завтра. А сейчас собирайся. Нас ждут. Мы идём в кино, ты что, забыла?
     — Какое кино?
     Я опустила голову на вдруг заледеневшие руки. Ноги стали ватными. Во рту пересохло. Меня била мелкая дрожь.
     — Вставай-вставай, нас люди ждут!
     Гарик говорил так, будто пять минут назад ничего не случилось. Он даже улыбался.
     — Я не хочу идти в кино и никуда не пойду! 
     — Пойдёшь! — властно, с издёвкой произнёс Гарик. Он обхватил меня двумя руками, пытаясь поднять со стула. 
     — Одевайся, пошли! 
     Гарик    взял   с    вешалки    мою    куртку.    Одел   меня,   как   ребёнка.  Я  механически  двигалась.  У  меня  не  было сил возражать  и  сопротивляться.  В  голове  —  абсолютная  пустота. Гарик подтолкнул меня к выходу, открыл дверь. Я шла как робот. 
    Молча сели в машину и поехали. Марат и Ирина встретили нас на улице. Марат, как всегда, шутил, похохатывая, хлопал Гарика по плечу. Гарик отшучивался, хлопал его тоже. Как ни в чём не бывало. Я с трудом выдавила улыбку и забыла её убрать. Уже в темноте зрительного зала я поймала себя на том, что всё ещё по-идиотски улыбаюсь. Что мы смотрели я не помню. Дома я напилась каких-то капель, наелась таблеток, автоматически легла в постель. Всё в молчании. Гарик был бодр и по-деловому спокоен. Он даже не натянул одеяло на голову, как обычно, когда сердился, а просто повернулся ко мне спиной и тут же уснул.
     Когда я очнулась, Гарика уже не было. Как всегда в субботу, он ушёл на работу. Я трудом встала, добрела до телефона и набрала номер Белки.
     — Говори со мной! — рыдая, выдавила я, услышав Белкин голос. — Говори или я сойду с ума!
     — Господи, что случилось? —  закричала Белка.
     — Гарик уходит. Он меня бросает, я жить не хочу! — захлебнулась слезами я.
     — Но почему?  Всё так было хорошо! Давай, говори, не молчи, хочешь я приеду?
     — Нет, не надо! Будет только хуже! Он сейчас на работе. Вернётся, заберёт вещи и уйдёт! Я не знаю почему! Я так старалась! Я его люблю! Я не знаю, что ему ещё надо! Чего ему не достаёт?
     — Он больной, — упавшим голосом простонала Белка. — Ты понимаешь, он душевнобольной человек. Нормальные люди так себя не ведут. Вспомни Гавайи!
     — Всё, Белка, не могу больше говорить, я должна лечь, мне плохо!
     Я повесила трубку и поплелась в постель. Ударом по нервам зазвонил телефон. Это была Бася. Что я могла ей сказать? Я, сквозь слёзы, сообщила о решении Гарика. С Басей началось такое, что я забыла о себе. Она выла, рыдала навзрыд, причитала, билась в истерике у телефона. Я испугалась за её здоровье. А что я могла сделать? Кроме как к маме, Гарику уходить было некуда, она бы узнала первая так или иначе.
     В это время вошёл Гарик. Он взял у меня трубку. С каменным лицом пару минут слушал Басины вопли и молча бросил трубку на рычаг.
     Я тихо выла, сидя на постели.
     — Не спрашивай меня, почему я ухожу, — хмуро произнёс Гарик. — Я не могу тебе этого сказать.
     — Почему? Ну что я, зверь? Я идиотка? Я — человек, я понимаю слова. Объясни мне! Что я сделала не так? Я больше не буду! Гаренька, я не буду больше! Только скажи, что я сделала? Чем я провинилась? Может, ты из-за денег? Так я же пишу всё в книгу! Хочешь, я отдам тебе мой чек, и веди хозяйство сам! Ну, скажи мне, скажи, почему? 
     — Я не могу тебе сказать, — ровным голосом повторил Гарик. 
     — Ну, как же так? Ведь я жена твоя! Неужели я не заслужила право знать, за что меня бросают?
      — Моей жизни угрожает опасность, — выдавил Гарик, глядя в сторону.
     — Кто тебе угрожает? При чём тут я?
     — Я не могу тебе сказать.
     — Это абсурд! Какая опасность? Да объясни ты мне, не мучай!
     — Моими кредитными картами хотели воспользоваться. Меня хотели обокрасть.
     — Кто? Я? Я хотела тебя обокрасть?
     — Не ты, но я должен уйти!
     Слёзы душили меня, жгли глаза и лицо. Потом окатило жаром. Вдруг стало темно и тихо. Я на миг куда-то провалилась. Когда я очнулась, Гарик столбом стоял посреди комнаты с телефонной трубкой в руках. Было слышно, как на другом конце провода билась в рыданиях Бася.
     — Хорошо, я остаюсь! — вдруг сказал Гарик и повесил трубку. Он сел ко мне на кровать, поднял меня за плечи и стал нежно целовать в лицо. Я была совершенно невменяемая. Гарик принёс в рюмочке капли. Я выпила, не чувствуя вкуса, и упала на подушку.
     Весь день прошёл в забытьи. Я проваливалась куда-то, на минуту открывая глаза, Гарик сидел около меня, гладил по щекам и приговаривал:
     — Ну, успокойся, я остаюсь!
     У меня не было сил радоваться. Из меня как будто вынули стержень. Я вся была обмякшая и бессильная. 
     На следующий день я доползла до телефона и позвонила Белке.
     — Слава Богу, остался! — дрожащим голосом сообщила я.
     Трубку взял Фима.
     — Чтоб ты понимала, раз такое началось — это первый раз, но не последний. Запомни мои слова!
     …Бася звонила и плакала, плакала и звонила несколько дней подряд.
     — Хорошая она. Видишь, как плачет, — говорила я своей маме по телефону. — Жалеет меня!
     — Бедная ты моя, наивная девочка, — всхлипнула в ответ моя мама. — Она плачет не по тебе, она плачет по своему сыну!
     В тот момент мне было всё равно. Гарик не ушёл, а это — главное!

    ДОЧКА

     В доме творилось чёрт знает что! Маме было не до меня. А мне так хотелось с кем-нибудь поделиться. Я позвонила Светке.
     — Ты оказалась права! Он хотел уйти! — выпалила я. — Скотина! Я его ненавижу! Он мучает маму! Она заболела из-за него! Хамелеон проклятый! То такой добрый, приветливый, цветочки носит! А то бродит, как тень, и морда злая, противная! Просто убить его хочется!
     — Ну, да, убьёшь его, — усмехнулась Светка. — Такие гады — живучие! 
    — А что? — размечталась я. — Подкараулить в гараже, в подвале, где машина его стоит, кто-нибудь подержит, а я дам как следует по башке! Инсценировать ограбление, бумажник, например, забрать и конец.
    — Это по телевизору всё так просто, — вздохнула Светка, — а в жизни он ещё вас всех будет мучить и мучить! Он вообще-то нормальный?
    — Конечно, нет! У него явно крыша поехала. Я давно это знала, но мама считала, что он поменялся. Знаешь, как говорят? “Змея меняет кожу, но сама при этом не меняется.” Как был сволочь, так сволочью и остался! Злой, скупой чёрт! Всё плачется, что денег у него нет! А сам пошёл и в один день купил машину за наличные. Люди месяцами к этому готовятся, обсуждают, а потом годами выплачивают. А он пошёл и купил, как пару ботинок! Ты такое видела? Как по взмаху волшебной палочки! Раз — и машина!
    — Да-а, — протянула Светка, — не повезло твоей маме!
    — Если он её обидит, я его убью!
    Когда  я вслух произносила это зловещее “убью!”, мне становилось легче. На самом деле, мне было мало, чтобы Гарик просто умер. Я бы хотела, чтобы он долго мучился, стонал, плакал и умолял о пощаде. Таких, как он, надо на медленном огне поджаривать на сковородке!

    МАМА

    Жизнь продолжалась. Казалось, всё было как прежде. Гарик приходил домой с цветами, встречал меня по пятницам после работы, называл “дорогая” и в машине по-прежнему держал меня за руку. Но в душе моей поселился страх. От каждого изменения в голосе Гарика я испуганно вздрагивала: “Что-то не так?”
    Свой обычный вопрос “Гарик ещё не убежал?” Бася сменила на “Что Гарик делает?”
    — Уничтожает свой адрес и имя на конвертах и журналах! — пыталась пошутить я.
    — Ну и что тут такого? Я тоже всегда так делаю! — обиженно проворчала Бася. — А вдруг попадётся в руки какому-нибудь бандиту?
    “Я знаю только одного бандита, и ваш сын с ним друг-приятель!” — висело на кончике моего языка, но позволить себе такую роскошь съязвить я не осмеливалась.
    Как показала жизнь, с головой у Баси было всё в порядке. Она не зря так беспокоилась, что её сын может сорваться и убежать. Это я оказалась дурочкой, недооценившей способности своего мужа на безумные выходки. Поэтому неудачные шутки я больше себе не позволяла. Боялась.
    По дороге с работы я встретила Марата.
    — Слушай, — налетел он на меня, — хорошо, что встретились! Я как раз собирался тебе звонить. Я расширяю  кабинет, и мне нужен второй врач. Зачем Гарику гнить в его помойке? Район там ужасный, кабинет бедняцкий, а публика — нищие и наркоманы. Уговори его перейти ко мне. И зарплату я ему дам в два раза больше, чем у него сейчас! Давай, старуха, действуй! Я позвоню!
    За обедом я рассказала Гарику о предложении Марата. Перебив меня на полуслове, Гарик категорически отказался.
    — Но почему? — удивилась я. — Рядом с домом, зарплата в два раза больше, и кабинет шикарный!
    Гарик спокойно и насмешливо наблюдал мои восторги.
    — Во-первых, я не люблю, когда хозяин каждые пять минут хлопает меня по плечу!
    Хлопать по плечу — была любимая привычка Марата.
    — Во-вторых, лучше нищие и наркоманы, чем брайтоновская мишпоха , все — “любоньки” и “мамки”! Это не мой стиль! Я со своими пациентами не целуюсь и за щёки их не треплю!
    Это тоже был камень в огород Марата.
    — В-третьих, с чего это Марат взял, что сможет платить мне больше, чем я сейчас получаю?
    На лице Гарика насмешка превратилась в открытое презрение.
    — И ещё… — Гарик нахмурился. — Кабинет, может быть, и хороший, но там нет окон!
    — Ну и что? — Я пожала плечами. — Там очень светло!
    — У меня — клаустрофобия. Я не могу находиться в помещении без окон. И на метро, поэтому не езжу, и лифты не люблю.
    — Ты никогда об этом не говорил!
    — И сейчас больше говорить не хочу!
    На следующий день я зашла к Марату на работу и, рассказав о причине отказа, предупредила его больше этот вопрос не поднимать.
    Марат сделал большие глаза, пожал плечами и многозначительно покрутил пальцем у лба. Я безнадёжно развела руками. Вопрос о перемене работы был закрыт раз и навсегда.
    В первых числах апреля на гастроли в Нью-Йорк приехал симфонический оркестр, в котором играл младший брат Гарика, Лёва. В субботу вечером они вместе с Басей приехали к нам в гости. Лёва с семьёй переехал в новый дом, и теперь он с удовольствием рассказывал нам о планировке, ремонте и интерьере. Бася жадно ловила каждое слово, предвкушая через месяц поехать и увидеть всё своими глазами.
    — Вы понимаете, — почему-то ко мне обратилась Бася, — я хочу сделать сыну подарок на новоселье, пятьсот долларов. Так пусть Гарик выпишет Лёве чек, а я ему потом отдам наличными. Вы не возражаете?
    — Гарик сам себе в деньгах хозяин! — удивилась я такой неожиданной Басиной щепетильности, а про себя подумала: “Какая разница кому дать наличные, Лёве или Гарику? А впрочем, какое мне дело? Сами разберутся!”
    — Гарик, — встревожено продолжала Бася, — ты не забыл, что должен Лёве чек?
    — Нет, мама! — резко ответил Гарик, не шевельнувшись.
    Лёва увлечённо делился планами на гастроли. После Нью-Йорка была поездка в Европу с конечным пунктом в Швейцарии, куда должна была подъехать Лена, жена Лёвы, и отдохнуть там вместе с ним пару недель.
    — Безобразие! — возмутилась Бася. — Купили дом, такие расходы! Зачем ей ехать в Европу?
    — Но, мама, она очень тяжело весь год работала! Она устала! Трое детей! Новый дом забрал кучу энергии и сил! Ей нужен отпуск! — защищал жену Лёва.
    — Что значит устала? У меня тоже было трое детей! Меня в Европу на отдых никто не возил! — И тут же, не переведя дух, — Гарик! Ты должен Лёве чек, ты не забыл?
    — Мама! Не суйся не в своё дело! — хором закричали братья.
    — Я никому ничего не должен и прошу мне не указывать! — взревел красный от гнева Гарик.
    Лёва и Бася испуганно замолчали и с тревогой смотрели на Гарика.
    — Вот как разговаривают с матерью! — обиженно проворчала Бася, со страхом косясь на сына.
    Я тихонечко встала и выскользнула на кухню. На все эти дрязги у меня просто не было сил.
    Прощаясь с Лёвой, я вынесла большую сумку с подарками от нас с Гариком Лёве, Лене и детям на новоселье. Лёва растроганно благодарил. Гарик вежливо улыбался. Он не имел ни малейшего понятия о подарках. Зато в книге учёта мне пришлось завести новую графу “подарки”.
    Чем ближе было пятнадцатое апреля, тем лихорадочнее Гарик говорил о таксах-налогах и своих расходах. Больше всего меня угнетало то, что долг Лишанским я отдавала по капле, а о многочисленных долгах Белке, превратившихся в результате в солидную сумму, я даже боялась думать.
    Все вечера Гарик проводил за письменным столом, перебирая счета, ведомости и чеки.
    — Гарик, — я погладила мужа по голове, — может быть, ты можешь что-нибудь выкроить для Лишанских?
    —У меня нет денег! — сухо бросил через плечо Гарик и опять углубился в свои расчёты.
    — Ну, как же быть? Ведь уже апрель!
    — Вот именно, апрель! — в раздражении повернулся ко мне Гарик. — Когда ты по воскресеньям любишь кататься на машине на Брайтон, ты не думаешь, что надо отдать долги Лишанским! А ведь машина жрёт бензин, а бензин стоит денег!
    — Это не Атлантик-сити, до Брайтона десять минут езды! Постыдился бы меня упрекать!
    — У меня нет денег! — повторил Гарик, всем своим видом давая понять, что обсуждать больше нечего.
    Вечер пятнадцатого апреля Гарик провёл на телефоне в разговорах со своим поверенным, который считал ему налоги и заполнял налоговые формы. Я устала и легла спать. Сквозь дремоту до меня доходили какие-то обрывки разговора с непонятными словами о вычетах и возвратах.
    Когда Гарик, наконец, лёг рядом, я открыла глаза. Была половина двенадцатого ночи.
    — Всё? — сонно спросила я.
    — Всё, — без радости в голосе отозвался Гарик. Он лежал, запрокинув руку за голову, уставившись в потолок.
    — Слава Богу! Поздравляю! Отдыхай!
    — Не представляю себе, чем я заплачу пятнадцатого июля? — с тоской в голосе спросил Гарик.
    Мой сон моментально пропал.
    — Слушай! — Я резко села. — Сейчас полдвенадцатого! До конца пятнадцатого апреля ещё целых 30 минут! Я имею право хотя бы полчаса не слышать о проклятых налогах? Полчаса я могу пожить спокойно? Больше я не прошу! Утром заведёшь свою шарманку про пятнадцатое июля!
    Гарик тут же повернулся ко мне спиной и натянул одеяло на голову.
    — Что и требовалось доказать! — Я бухнулась на подушку и рванула на себя свой край одеяла.
    Гарик, как всегда в таких случаях, затаился и не подавал признаков жизни.

    ДОЧКА

     Младшего брата Гарика я видела дважды. Первый раз, когда он приезжал к маме на свадьбу, и второй раз, когда он пришёл с Басей к нам в гости. Чем больше я смотрела на него и слушала, тем больше он мне был симпатичен. Когда племянник Гарика рассказывал мне о семейной ссоре, длившейся три года, якобы по вине Гарика, я думала, что это надо ещё проверить! Конечно, сынок заступается за папу, а все его выступления, типа мой дядя — параноик, результат родительских разговоров. Но, узнав Лёву поближе, я поняла, что его сын прав. Виною всему был невыносимо сумасбродный характер нашего припадочного Гарика. Теперь я хорошо себе представляла, как этот злыдень мог выгнать семью брата с маленьким ребёнком на улицу и три года не разговаривать! Почему только три? Наш Гарик спокойно мог бы играть в молчанку до конца своих дней!
     Как всегда, после колледжа, чтобы не идти домой, я пошла к Светке. С мамой мы, в основном, общались по телефону. Я позвонила домой.
     — Мам, ты только не волнуйся, я к Светке зашла. Знаешь, у меня проблема. Работу обещали только в конце мая. Я боюсь, что заплатить за следующий семестр мне будет нечем.
     — Ничего, — успокоила меня мама, — я ведь замуж вышла только в конце декабря. Весь год ты была у меня на иждивении, и я, как пишут в налоговой декларации, была главой семьи. Мне вернут деньги за налоги, которые я переплатила, и я заплачу за твою учёбу. 
     — А Гарик?
     — Что Гарик? Он и не узнает! Мы ему не скажем. Да и какое он к этим деньгам имеет отношение? В этом году — я ему жена, а в прошлом — я была только твоя мама. Не волнуйся, доченька! Прорвёмся!
     — Спасибо, Мамуленька!
     Я повесила трубку.
     — Мать у тебя классная, — сказала Светка, — а отчим — говно!
     — Какой он мне отчим? — засмеялась я. — Он мне никто, мамин муж и не больше! И вообще, он и по жизни — никто, тень от человека! А мама у меня и вправду мировая!

    МАМА

     В конце апреля — мой день рождения. У меня в Ленинграле был приятель, который в этот день из года в год поднимал один и тот же тост: “Выпьем за человека, который всегда справляет свой день рождения!” Этот человек — я. Новый год и день рождения я люблю отмечать шумно и празднично, задолго к ним готовлюсь, тщательно обдумывая программу.
     В этот раз я нашла симпатичный французский ресторанчик-галерею, где на стенах висели картины современных художников. Вместо оркестра стоял рояль, и на нём играл старичок-пианист из России, поэтому репертуар был хорошо знаком — старые советские песни из кинофильмов, которые своей певучестью американцам ласкают уставший от поп-арта слух, а нам, эмигрантам, греют душу. 
     Самым лучшим подарком в этом году был приезд из Ленинграда моей старинной институтской подружки Машки, родственники которой по счастливому совпадению жили в соседнем от меня доме.
     Бася, моя мама, дочка, Гарик и я приехали в ресторан чуть раньше, встречать гостей. Официанты накрывали наш стол, а мы сели в красивом холле, украшенном картинами и большими вазами с цветами. Вдруг Гарик вспомнил, что забыл купить сигареты, и выскочил на улицу. Прошло минут двадцать. Первыми приехали мой брат с женой, потом Машка, которая сразу нашла с Басей общих знакомых по Ленинграду, и они с удовольствием болтали, обсуждая последние новости.
     Я пошла проверить, как приготовлен стол, потом приехали Марат и Ирина. Гарик не появлялся. Первая занервничала Бася.
     — Где Гарик? — каждые пять минут встревожено спрашивала она.
     — Не волнуйтесь, он поехал за сигаретами, — успокаивала я её. — Приедет с минуты на минуту.
     — Да что вы такое говорите! — уже не на шутку паниковала Бася. — Прошло уже сорок минут, как он ушёл! Где он?
     Гости растерянно толпились в холле, когда появилась последняя приглашённая пара, Белла с Фимой. Бася плакала и ломала руки.
     — Боже мой! Где Гарик? Что-то случилось! — кричала она.
     На шум прибежал администратор ресторана. Я с трудом успокаивала всех вокруг, делая вид, что ничего особенного не происходит. Но у меня у самой внутри всё сжималось от беспокойства. К столу без Гарика идти не хотелось. Все переминались с ноги на ногу, нервно переглядываясь. В этот момент вошёл раскрасневшийся Гарик с огромным букетом роз в руках.
     — Дорогая, это тебе! С днём рождения!
     — Что ты себе позволяешь? Где ты был целый час? — не могла успокоиться Бася.
     — Я искал цветы! — растерянно произнёс Гарик, виновато оглядываясь.
     Все облегчённо вздохнули, зашумели и весёлой толпой двинулись к столу. Пианист Володя, узнав в нас своих земляков, старался как мог, в перерывах сидел за нашим столом, шутил, рассказывал анекдоты. Настроение у меня было чудесное. Меня окружали все, кого я люблю!
     Дочка села к роялю. Мы запели хором, забавляя остальных посетителей ресторана.
     — Прошу слова! —  громко объявил Гарик. Я с тревогой заметила, что он хорошо выпил и покачивался. Бася сердито поджала губы и посмотрела на меня с укором, как будто я подливала ему в рюмку!
     — Дорогая! Я так тебя люблю! Будь здорова и счастлива! С днём рождения! — проникновенно произнёс Гарик. Слова были хорошие, но пьяная дурашливая ухмылка портила всё впечатление. Гарик обнял меня, жарко поцеловал и сел, с довольным видом оглядывая гостей.
     — Гарик, поешь что-нибудь, ты совершенно пьяный! — через весь стол закричала Бася. — Куда вы смотрите? — Это уже мне.
     Я сделала вид, что не слышу. Пианист Володя ударил по клавишам. Все стали подпевать. К концу вечера Гарик выпил кофе и пришёл в себя. Он уже не качался, не хихикал как дурачок и, несмотря на наши протесты, сел за руль, чтобы развести всех по домам.
     Первую повезли Басю. Всю дорогу она, по своей любимой привычке, пытала меня, что сколько стоит, кто сколько подарил, во что мне обошёлся ресторан, и всё охала и ахала.
     — Я весь вечер думала, — вдруг спохватилась она и схватила меня за ухо. — У вас серьги золотые или поддельные? 
     — Поддельные, — ответила я и по Басиному лицу поняла, что она мне не поверила.
     — Я их раньше у вас не видела, — подозрительно покосилась она на меня.
     — Они новые, я купила их ко дню рождения. Это подделка, но очень хорошо выполненная.
     Бася, поджав губы, бросила взгляд на Гарика. Он невозмутимо смотрел на дорогу.
     Я разозлилась, насупилась и отвернулась к окну. В конце концов, я всё покупаю на свои деньги! Работаю как вол! Ещё должна оправдываться за барахляные сережки только потому, что они слишком блестят! Удивительная бестактность!
     На следующий день позвонила моя приятельница, которая хорошо знала Басю. Они вместе отдыхали летом в пансионате. Конечно, она стала расспрашивать меня о ней и её поведении в качестве свекрови. Ещё не остыв от последнего разговора с Басей, я рассказала про серёжки. 
     — Вот сучка! — возмутилась приятельница. — Какое дело, что ты себе покупаешь? Ты работаешь? Зарабатываешь? Вот и трать, куда хочешь!
     Легко было сказать — трать! Долги душили меня и отравляли жизнь!
     Вечером позвонила моя мама, и я, конечно, тихонечко, чтоб не услышал Гарик, пожаловалась ей, что долги портят мне кровь и настроение.
     — А что же Гарик? — удивилась мама. — Что он-то говорит?
     — Что у него нет денег!
     — Не может этого быть! Есть у него деньги, он просто скрывает и обманывает! Он доктор, дантист! Где его заработки?
     — Уходят, — печально оправдывалась я, — машина, за образование своё выплачивает, куча страховок, налоги!
     — Ерунда! — сердито отрезала мама. — Он обманывает тебя!
     Видя, что разговор пошёл не в то русло, я постаралась закруглиться. Через день позвонил мой брат, человек деловой и практичный.
    — Я тут прикинул кое-что. Со Стасом поговорил, помнишь, приятель твоего мужа, который вас познакомил, тоже дантист? И знаешь, похоже, Гарик твой врёт! Никакой он не служащий! Он партнёр со своим хозяином. Кабинет у них на двоих. У него в год не менее двухсот тысяч!
    — Да ты что! С чего ты взял? — задохнулась я. — Он на зарплате!
    — Как  хочешь! — сказал брат. — Ты говоришь — на зарплате, а я утверждаю — партнёр. Врёт он тебе, а ты — дура!
    В общем, разговоры были всякие, а денег как не было, так и не прибавилось. Об отпуске в этом году нечего было и мечтать. Это было странно. До Гарика мы с дочкой ездили отдыхать каждый год, и мне на всё хватало!
    В первое воскресенье мая Гарик отвёз Басю в аэропорт. Она полетела к Лёве и Лене смотреть новый дом. В понедельник Гарик пришёл с работы с двумя полными мешками в руках.
    — Что  это? — удивилась я.
    — Плитка. Буду делать новые полы в ванной и кухне. Посмотри, какая красивая, тебе нравится?
    Для ванной Гарик подобрал бело-розовую плитку под мрамор, а для кухни — чёрно-белые квадратики.
    — Мне очень нравится, спасибо, но с чего это вдруг? — Я ничего не могла понять.
    — Хочу обновить пол!
    С этого момента Гарик работал как проклятый. Он не разгибал спины. Цементировал, клеил, резал, подгонял под рисунок.
    — Отдохни! Брось! Оставь на выходные! Что за спешка? — удивлялась я, видя его согнутую спину каждый вечер после работы. Но Гарик упрямо вкалывал изо всех сил. К пятнице полы были закончены и сияли таким блеском, что ходить по ним было жалко!
    — Ты довольна, дорогая? — заглядывая мне в глаза, спросил Гарик.
    — Всегда я рада встрече с вами, хотя ваш труд топчу ногами! — скаламбурила я. — Ты мой Гарька — золотые ручки!
    Вечером разразилась страшная гроза, типично майская, с громом и молнией. Гарик и я уютно устроились рядышком на диване, смотрели телевизор и любовались полом в кухне, кусочек которого был виден из гостиной.
    — А знаешь, ведь прошло ровно полгода, как мы поженились, — вдруг вспомнила я. — Ты жил здесь, в Америке, с кем-нибудь так долго?
    — Жил, но не так долго. Давно когда-то переехал к одной женщине. У неё была дочь двенадцати лет. Каждый день девчонка слушала одну и ту же пластинку. Женщина была хорошая, но дочку я выдержать не мог и ушёл.
    — Как ушёл? Просто взял и ушёл?
    — Ну, сначала дома ей всё починил, отремонтировал для очистки совести и ушёл.
    Что-то толкнуло меня изнутри в грудь. В животе всё сжалось.
    — Гарька, сними очки, — тихо, но твёрдо попросила я. — Смотри мне в глаза.
    Гарик сделал, как я сказала. И вдруг я содрогнулась. Глаза у него были отвратительные. Как дуло двустволки. Припухшие, круглые, как у совы, и мутные. Раньше я этого почему-то не замечала.
    — Смотри мне в глаза, Гарька, и говори только честно: ты зачем полы срочно клал? Уйти от меня задумал? Когда? 
    — Когда ты захочешь, дорогая!
    —Ну, тогда ещё очень нескоро! — облегчённо засмеялась я.
    Гарик, не мигая, продолжал смотреть на меня в упор.
    — Я умный, я очень умный, я всё знаю! Всё! — Он тонким длинным пальцем постучал себе по лбу, потом надел очки и повернулся к телевизору.
    — О чём ты? — удивлённо спросила я, но в этот момент зазвонил телефон. Это была Машка.
    — Я стою на улице, под дождём! Мои родственники ушли, пока меня не было дома, и теперь мне некуда деться, ключей у меня нет! Могу я зайти переждать часок? — Машкин голос дрожал.
    Ночью, в такой ливень, стоять одной на улице в чужом городе не самое приятное.
    — Что за вопрос? Поднимайся! 
    — К нам гости, Машка осталась бездомной! Пойду, сделаю что-нибудь вкусненькое к чаю! — объявила я.  Гарик недовольно поморщился, снял домашний халат и пошёл натягивать брюки.
    Я бросилась на кухню. Через пару минут пришла Машка, мокрая, дрожащая и несчастная, с полными глазами слёз.
    — Проходи! — крикнула я из кухни. — Сейчас будем пить чай! 
    Пока я кулинарничала, Машка обсохла, повеселела и начала кокетничать с Гариком.
    — Когда у меня будет своя квартира в Нью-Йорке, я найму тебя, Гарик, чтобы ты сделал мне такие же чудесные полы!
    — Боюсь, тебе это будет не по карману, — гордо усмехнулся Гарик. — Когда полы кладёт доктор, это стоит очень дорого!
    — В таких случаях я плачу натурой! — нахально заявила Машка.
    Я бросила недожаренную вафлю на тарелку и вышла из кухни.
    — Маш, ты не боишься, что твоя натура сейчас окажется под дождём, на улице? — зло спросила я, глядя в упор на Машку. Она поперхнулась и осеклась. Гарик невозмутимо покуривал, глядя в окно.
    Я вернулась к плите. Доделала вафли. Потом молча накрыла на стол. Попили чаю. Настроение было испорчено. К счастью, Машкины родственники пришли домой, и она ушла.
    В спальне, раздеваясь, Гарик с торжеством посмотрел на меня и злорадно произнёс:
    — Если захочу, твоя Машка хоть завтра меня заберёт!
    — Так захоти! В чём дело? — взорвалась я. — К чему этот дурацкий разговор? Только не надо меня пугать!
    Гарик тут же юркнул под одеяло, отвернулся и накрылся с головой.
    На следующий день, субботним утром, Гарик, как всегда, ушёл на работу. Машка позвонила мне, голос у неё был виноватый.
    — Прости меня. Я — идиотка! Хотелось сострить, а получилось неудачно. Не сердись, поедем, покажешь мне ваш знаменитый Брайтон-Бич!
    Я уже остыла. Гарик должен был вернуться не раньше чем часа в два. Обычно он по субботам спит до четырёх. Я спокойно могла погулять с Машкой. Дочка тоже куда-то собралась. Уходя, я оставила на столе записку:
    “Гарик, обед на плите — суп, котлеты. Если хочешь, перекуси. В холодильнике пельмени, салат, бутерброды. Я с Машкой поехала погулять. Скоро вернусь. Будем обедать. Целую.”
    Мы все вместе вышли из дома. После дождя воздух был чистый и прозрачный. Светило солнце. Было по-весеннему тепло. Весело болтая, мы дошли до метро. Машка и я поехали в одну сторону, дочка — в другую.
    Когда, нагулявшись, мы с Машкой вернулись обратно, я позвала её на обед. Открыв дверь в квартиру, я замерла на пороге.
    Пустые книжные полки зияли чернотой. Вместо большого телевизора остались только пыльные полосы на тумбе. Шкафы  открыты. Я прошла в спальню. Машка в ужасе брела за мной. Письменного стола и кресла около него не было. Мои вещи валялись как попало.
    Я вернулась в гостиную. На обеденном столе лежала моя записка, перевернутая на другую сторону. На ней мелким закорючистым почерком Гарика было написано:
    “Я ушёл. Через пару дней ты получишь письмо от моего адвоката.”
    От Гарика остались только рюмочки с голубым рисунком и золотой каёмочкой, засунутые в буфет, и пепельница в виде старого железного башмака на ночном столике. 

    ДОЧКА

    Я позвонила домой предупредить маму, что хочу поехать с ребятами за город. Трубку взяла мамина подруга Маша.
    — Это ты? Слава Богу! — Голос у Маши срывался. — Срочно беги домой! Гарик ушёл!
    — Что значит ушёл?
    — Ушёл! Убежал! Всё забрал! Давай быстрее! — Маша бросила трубку.
    Когда я влетела в квартиру, гостиная выглядела как после грабежа. Мама, с белым, спокойно-застывшим лицом, в пальто ходила по комнате и приговаривала:
    — Господи, как у нас пыльно, убирала я, убирала, а всюду — пыль! — и руками стирала с полок пыль, оставшуюся от книжек.
    Маша ходила за ней следом и испуганно приговаривала:
    — Ну, перестань, это сейчас не важно, потом уберёшься! Пожалуйста, успокойся!
    — Ничего, ничего, я сейчас! — Мама что-то откуда-то вынимала, обтирала руками и ставила на пустые полки.
    — Мамочка! — я обняла её. — Перестань, расскажи, что случилось?
    — Не знаю, он ушёл, у него есть адвокат, — ровным голосом говорила мама, продолжая возиться с полками.
    Мы с Машей боялись шевельнуться, смотрели друг на друга, потом на маму, которая ходила по квартире, как заводная кукла. Наконец она села и посмотрела на нас осмысленно.
    — Он всё-таки ушёл, — сказала она, — но почему тайком? И как он увёз всё? Один?
    В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял наш сосед по площадке.
    — Вы дома? А я уж беспокоился, решил, грабят вас! Какие-то чужие мужики, три человека, один такой огромный, по виду — чисто бандит, выносили вещи из квартиры. Я было кинулся, кто такие? Смотрю, муж ваш дома, помогает им. Ничего, говорит, я друзьям старые вещи отдаю. Ну, я и ушёл. Но на всякий случай решил вам сказать.
    — Спасибо, — кивнула мама, закрыла за соседом дверь и опять опустилась на стул.
    — Это был Паприков. Бандит — Паприков. Они вместе всё провернули.
    — А твоё не пропало? — робко заикнулась Маша.
    Мама медленно подняла голову, устало и равнодушно обвела глазами вокруг.
    — На полке, между книгами, деньги лежали, триста долларов. Я спрятала их на чёрный день. Вот он и наступил.
    Я смотрела на маму и думала: “Какая жестокость так с ней поступить! Какая подлость!” Записка Гарика привела меня в бешенство. Это же такое хамство — оставить гадкую безликую записку. Как он красиво начал, наш Гарик, и как он кончил! Как последний подонок!
    — Как же так, — подала голос Маша, — только что был день рождения, он говорил “Я тебя люблю!”, и вчера тоже, эти полы, мы пили чай с вафлями, всё было хорошо!
    — Ничего хорошего не было! — возразила я. — День рождения прошёл на надрыве! Не было той безмятежности, к которой мы привыкли на праздниках. Конечно, на первый взгляд всё было отлично, но я всё время ждала подвоха! Подонок, я его ненавижу!
    И вдруг страшная мысль ударила мне в голову!
    — Мама, когда уехала Бася?
    — В воскресенье, а что?
    — Она тебе хоть раз позвонила за эту неделю?
    — Нет.
    — Раньше названивала по три раза в день! А тут целую неделю — ни звука! Ты знаешь, почему она в ресторане истерику закатила? Она решила, что он убежал! Что он не вернётся больше! Поняла? Мама! Они все в сговоре! Бася знала, что её сын убежит! Вот увидишь, она тебе больше никогда не позвонит!
    — Да Бог с ней! — махнула рукой мама. Она подошла к телефону, набрала номер.
    — Марат? Привет, это я. У меня, знаешь, горе. Нет, не пугайся, все пока живы, Гарик ушёл. Куда? Наверное, к своей маме, она ведь уехала на месяц. Да нет, ты меня не понял, он совсем ушёл, убежал, пока меня дома не было. Вот записку оставил, что теперь я буду говорить только с его адвокатом. Не знаю. Наверное, у него есть адвокат. Марат, я понятия не имею, когда он его нанял! Я вообще ничего не знаю. Позвонишь? Спасибо. Жду.
    Марат перезвонил через два часа, которые мы просидели не шевелясь в молчании за столом. Он тщетно звонил в квартиру Баси. Там никто не отвечал.
    — Спасибо, Марат, — вздохнула мама. Но как только она положила трубку, телефон зазвонил снова.
    — Нет, Гарик, это не я тебе звонила, это Марат пытается с тобой поговорить. — Прикрыв трубку рукой, мама шепнула нам: — В дым пьян!
    — Я ушёл! Я ушёл! — слышен был из трубки пьяный вопль Гарика. — Я ушёл!
    Мама молча стояла у телефона. Потом спокойно ответила:
    — Ушёл? Счастливо, — и повесила трубку. — Всё, — сказала мама, — я снова одна. 

    АННА ЛЕВИНА (NEW YORK, USA)
    annalevina2004@yahoo.com

    ПРОДОЛЖЕНИЕ РОМАНА БРАК ПО-ЭМИГРАНТСКИ

    БРАК ПО-ЭМИГРАНТСКИ
    роман
    Часть I. Она и он
    Часть II. Он + она = семья
    Часть III. Они
    Эпилог


    ЖЕНСКИЙ КЛУБ

    ЗАРУБЕЖНАЯ РУБРИКА ЖУРНАЛА


    ДАЛЕЕ
 

Copyright © WWWoman -- http://newwoman.ru -- 1998 -2003



Rating@Mail.ru

Реклама в журнале "WWWoman" - http://newwoman.ru (рекламный макет)
 

ПЕРЕПЕЧАТКА И ЛЮБОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ ЖУРНАЛА ЗАПРЕЩЕНЫ!