Rambler's Top100
НИКОЛАЙ ПУТИНЦЕВ

МИМОЛЕТНЫЕ   ПОЦЕЛУИ

Мимолетные поцелуи, случайные встречи! Их было мало в моей жизни. Мимолетные случайности нередко перерастали в чувство, роман продолжался долго. И все же были эпизоды занятные, неординарные. Вот несколько строчек судьбы…

  В Варшаве проходил Театральный Фестиваль Наций. Каждый вечер театры из многих стран показывали свои спектакли - разнообразные, интересные. Но даже на этом фоне больше всего меня поразили, увлекли своей необычайностью, новизной исканий, безграничной фантазией польские режиссеры.
   На малой сцене Национального Театра, которым руководил Ханушкевич, был показан спектакль «Месяц в деревне». Партер, где обычно сидели зрители, был превращен в сценическую площадку, подобную цирковому манежу, а зрительские кресла огибали его с четырёх сторон. Все на необычной сцене оказалось живым, весенним, цветущим садом: зеленела трава, благоухали кусты сирени, жасмина, щебетали птицы, журчал ручеек, бегала собачонка, которую зрители могли приласкать.
   А в центре - летняя беседка, где и происходило действие тургеневской пьесы: живая природа требовала и от актеров предельной естественности исполнения.
   В театре-студии Шайно в фойе на невысоком постаменте застыли скульптурные изваяния героев спектакля «Данте», над входом в зал также виднелись барельефы сплетенных тел. И вдруг это всё оживало, устремлялось на сцену и герои далеких времен делились с нами своими чувствами и мечтами, оживали образы далеких веков, мифических преданий. В том же театре студии еще более удивил спектакль «Реплика». Он шел на малой сцене, мы долго поднимались вверх по лестнице, пока не очутились в зале, где вновь зрители сидели вокруг открытого пространства. Впрочем, сценой это нельзя было назвать - возвышалась гора мусора, кладбище старых вещей… И вдруг из глубины этих завалов поднималась рука, жадно искала и, наконец, судорожно хватала кусок хлеба… Свалка оживала, появлялись какие-то люди-тени с их первобытными инстинктами - голодом, животной страстью к женщине, жестокостью, враждой, войной - ассоциация с нашествием гитлеровцев… Все это без единого слова, только иногда слышались странные звуки музыки.
   Постепенно мусор, вещи отбрасывались в сторону и на длинной красной дорожке появлялся режиссер с розой, которую он клал в центре зала: это как бы была его реплика, предложение зрителям подумать, осмыслить увиденное.
   Я понимаю, что мой рассказ затянулся, но хочется поделиться ещё несколькими впечатлениями, пронесенными через годы.
   Итак, Варшава. Путаясь в названиях улиц, я ищу театр «Атенеум», он где-то на берегу Вислы. Спрашиваю у прохожих. Неожиданно мне откликается на хорошем русском языке миловидая спортивная женщина и предлагает проводить до театра. Ее звали Кристина, она вместе со мной пошла на спектакль, переводила, говорила, что общение с русским - это практика, она преподает язык в гимназии.
   Спектакль снова ошеломил. Играли «Улисс» Джойса - произведение сложное, взгляд из потустороннего мира на прожитую жизнь, фрейдистский поток сознания, осознания содеянного.
   Когда погас свет, над залом сверху и по обеим сторонам опустилась темная непроницаемая пелена. Ощущение, что ты заживо погребён. Зрители замерли, ни единого слова. На сцене забрезжил свет и началось действие - возвращение героя через много лет к женщинам, которых он когда-то предал, исковеркал их судьбы, и вот теперь они начинают  над ним вершить свой суд. Со сцены действие переходит в зрительный зал, фойе, буфет, на лестницу и даже в раздевалку. Мы всё время в движении, устремляемся за актёрами, некоторые эпизоды разыгрываются вообще среди зрителей, и это не хаос, а всё более возрастающее воздействие на эмоциональное восприятие спектакля.
   А на другой день - снова событие. После банкета в загородном особняке, к нам обратился реформатор польского театра Ежи Гратовский, внешне похожий на Христа. Он сказал: «Братья, приглашаю посетить мой театр во Вроцлаве, заказан самолет, а желающие могут доехать автобусом."
   Я сел в автобус, не подозревая, какие испытания меня ожидают. Ехали всю ночь. В гостинице не успели даже привести себя в порядок после дороги, как нас повели в театр. Снова высокая лестница  и на каждом пролете нас молчаливо приветствовали актеры в монашеских одеждах. Когда вошли в небольшой зал-мансарду, то с удивлением увидели, что стульев не было, актеры, ученики сидели на полу по стенкам комнаты, даже не на коврах. Нас пригласили расположиться таким же образом, что было непросто: ведь мы поехали прямо с банкета - в вечерних платьях, парадных туалетах… Ещё нас просили не вытягивать ноги, а спрятать их под себя.
   Образовалась в центре небольшая свободная площадка, и на ней разыгрывалось действие спектакля «Апокалипсис». Это не гибель мировой цивилизации, а распад человеческой души, когда торжествуют первородные низменные страсти, рушится духовность. Запомнилось, с какой жестокостью мужчина хлестал женщину плетью до кровавых рубцов.
     Ежи Гратовский не скрывал, что его ученики - это секта, в основе действия которой желание через искусство познать самого себя - до дна, до низменных глубин. И действительно, его театр скоро отказался от публичных выступлений, Гратовский окружил себя учениками из разных стран и несколько десятилетий занимался своими экспериментами в специально предоставленном ему помещении - превосходном особняке.
   Скорей, скорей в Варшаву. Снова бессонная ночь, гостиница, завтрак и - бесконечные распросы, поскольку на банкет члены нашей группы приглашены не были, и во Вроцлав ездил я один с представителями зарубежных делегаций…
… Я, с присущей мне увлеченностью, совсем отвлекся от основной темы этих заметок.
   Кристина! Она всё время была с нами на спектаклях, переводила, общалась и с завидной настойчивостью приглашала меня к себе домой  Я колебался, советовался,  наконец, в один из последних дней переступил порог ее однокомнатной квартиры по ту сторону Вислы.
   Была весна. Стол изобиловал деликатесами и лакомствами  - клубника, сливки, изысканные салаты и закуски, огромная коробка конфет… И, конечно, вина, водка.
   Я поблагодарил за прием и сразу предупредил: водку открывать не надо, мой организм не принимает алкоголя. Реакция на мои слова была совершенно неожиданная: Кристина обвила руками мою шею, приникла к щеке, потом к губам и сказала: "«Коля, со мною ты будешь пить все!»
   Когда я позже рассказывал друзьям об этом эпизоде, то обычно заканчивал рассказ словами древних греков: «Что было дальше, то видела лампа.»
   Признаюсь, лукавил. Ничего не было. И лампа была свидетельницей только нескольких, отнюдь не страстных, поцелуев. Меня не влекло к этой  странной иностранке, а с ее стороны, как я позже понял, это была тонко рассчитанная игра.
   Впрочем, после моего возвращения в Москву, начались частые звонки Кристины, письма, подарки. Я тоже посылал ей дорогие альбомы с видами Кремля, не подозревая, что ей нужно было совсем другое - техника, очень дорогая в Польше в то время.
   Каждый звонок, каждое письмо неизменно заканчивались вопросом - когда же я снова приеду в Варшаву, она готова прислать личное приглашение.
   И я дрогнул. Меня все еще влекла неповторимая аура варшавских театров. Только поставил обязательное условие: приеду не один, а с моим другом, известной журналисткой Анной. Телефонная трубка раскалилась от крика Кристины: «Зачем Анна?! Я хочу видеть только тебя!» Всё же я настоял на своем. Приглашения были получены, визы оформлены, рубли обменяны на валюту, куплен в подарок маленький телевизор и , несмотря на моё недомогание, мы с Анной сели в отдельное купе поезда «Москва - Варшава».
   Кристина встретила на вокзале с огромной розой на длинном стебле, уступила свою квартиру, ночевала у сестры, но, поскольку мы почти каждый вечер все вместе ходили в театры - за 26 дней посмотрели 23 спектакля - то вскоре втроем поселились в ее убежище.
   Впечатлений было очень много - от Варшавы, театров, экскурсий, но вскоре наступил финал интриги. Я был обязан пригласить Кристину в Москву. Неожиданности начались уже при встрече на вокзале: носильщики едва поднимали тяжелые чемоданы - один, второй, третий, не говоря уже о множестве сумок. В то время у нас трудно было достать импортные вещи, и Кристина решила осчастливить москвичей. Ее задерживали у Большого театра, где она устраивала распродажу джинсов, приводили ко мне с проспекта Калинина - развесила для продажи коллекцию дамских кофточек. Все это приходилось улаживать с милицией. Убеждал: неразумная иностранка, гостья! Но труднее всего оказалось, когда я ее провожал, в таможне: из сумок посыпались фотоаппараты, транзисторы, столовые наборы вилок, ложек, ножей. Только чудом удалось избежать крупного штрафа.
   На прощание помахал ручкой… После этого были одно-два письма: очень не понравилась Анна, да и Москва особого впечатления не произвела. А вскоре получил открытку, наспех написанную в аэропорту: навсегда уезжаю в США, писать не буду. Целую. Люблю.
   Так завершилась история с моим мимолетным поцелуем в Варшаве, однако два последних слова - «Целую. Люблю» - сказанные, конечно, формально, не от сердца, в дальнейшем в моей жизни приобрели какой-то мистический смысл. …И снова из далекого прошлого в мои бессонные ночи всплывают сонмы воспоминаний…
   Я люблю море,  люблю Крым. Еще в раннем детстве я впервые увидел в море лунную дорожку, светящийся кораблик, уплывающий в неведомые страны - все это надолго пленило мое романтическое воображение.
   Моя вторая жена - Надежда - родилась в Ялте и там прошли ее юные годы. На старом кладбище на склоне горы, недалеко от могилы М.П. Чеховой, похоронена ее мать - Надежда Терновская, дочь настоятеля Крымской епархии. Когда ей было 19 лет, в нее влюбился А.П. Чехов, собирался жениться. Начиналось строительство их будущего дома, Чехов сразу купил рояль: Наденька Терновская была отличной пианисткой.
   Но приезд на гастроли Художественного Театра, встреча с О.Л. Книппер нарушили эти планы. Но в письмах А.П. того периода часто встречаются слова «невеста», «поповна». В одном из писем к О.Л. Чехов пишет: «Я сообщил своей невесте о Вашем намерении приехать в Ялту… Она на это, что… не выпустит меня из своих объятий…, и попросила, чтобы я поцеловал ее. На это я ответил ей, что теперь мне, в звании академика, неприлично часто целоваться. Она заплакала, и я ушел."» (10 февраля 1900 г.)
   О взаимоотношениях матери моей жены с А.П. Чеховым написано много статей, исследователи заметили, что не случайно в нескольких вариантах рассказа «Шуточка» звучат слова: «Я люблю Вас, Наденька.»…
   Умерла Надежда Терновская в Ялте в 1942 г. от голода. В комнате жены до последних дней ее жизни висел замечательный живописный портрет ее матери. По ее завещанию я передал его в музей А.П. Чехова, где он находится и сейчас. А жена похоронена там же, на старом ялтинском кладбище, рядом с могилой матери - это была ее последняя просьба.
   Но я снова отвлекся…
   Итак, Крым, море стали для меня близкими, родными. Я ездил в Ялту в дом творчества «Актер» каждый год в течение нескольких десятилетий. Там отдыхали, как правило, усталые артисты, никаких романов, вечеринок не было. Но однажды со мной произошел любопытный случай.
   Это было лет 20-25 тому назад. Знойное лето. Мое сердце часто побаливало, и я обращался к врачу «Актера» за медицинской помощью. Врач - опытная, но очень молодая - стала проявлять ко мне повышенный интерес. Не в интимном плане, а ее увлекали мои рассказы о театре, личной жизни актеров, о зарубежных путешествиях. Жила Лариса (так ее звали) на набережной. Однажды я провожал ее домой после ужина. Приветливо подмигивал огонек маяка. Я зашел в ее уютную квартиру, пили чай. И вдруг возникла долгая пауза, наши глаза встретились, я положил руку на ее плечо. После сомнений, колебаний, раздумий она приблизилась к моим губам. Это был не поцелуй, а налетевший смерч, самум, цунами, первобытный зов женщины… Безумие длилось несколько часов. Когда поздно ночью я возвращался в свои комнаты, огонек маяка мигал лукаво, насмешливо, даже игриво… А в руках я держал талисман, который она мне подарила - маленький нежный зверек, вырезанный из слоновой кости. Она сказала: «Никогда не расставайся с ним, он спасет от невзгод, опасностей, волнений…» Я выполнил этот завет.
«Храни меня, мой талисман…»
   Вскоре Лариса вышла замуж. Неудачно. Муж ее тяжело болел, она стала при нем сиделкой. Переехала в Гурзуф и вскоре перестала работать в «Актере». Радости в жизни не было.
   Все эти четверть века мы переписываемся, не слишком часто, информационно. Но буквально каждое письмо заканчивается магическими словами: "Целую. Люблю.»
   Это тем более удивительно, что интимных встреч больше не было. Когда я приезжал в Ялту, то иногда наведывался в Гурзуф - поговорить за чашкой чая. Как-то она проездом была в Москве.
   Но вот последнее письмо: «Гурзуф погибает, не топят, пишу в перчатках, воду подают утром на два часа, часто не бывает электричества. Муж болен… и т.д.» В конце - «Люблю. Целую.»
   А с талисманом я не расставался все эти годы. Мне приходилось много путешествовать. Пишут, что Пушкин проехал по Руси сорок тысяч верст.  Я - на самолетах, поездах, машинах - гораздо больше. Не раз объездил Прибалтику, Закавказье, Среднюю Азию, всю Россию - от Калининграда и южных морей до Сахалина. Мало можно назвать крупных городов, где бы я не побывал - смотрел спектакли в театрах, выступал с лекциями, писал и печатал статьи (за жизнь их накопилось более двух тысяч). Много пришлось пережить всяческих неожиданностей (например, землетрясение в Фергане) - талисман меня оберегал от всех бед.
   Вместе с ним я путешествовал по Норвегии, Швеции, Финляндии, Англии, Австрии, Франции, Италии, Испании, Чехословакии, Венгрии, Польше, Болгарии - где я на машине проехал по всей стране. Незабываемо прекрасна была Югославия, я пересек всю страну - от границ Италии до моря. Древний Дубровник - один из самых красивых городов, которые мне довелось видеть.
   Годы шли. Но страсть к путешествиям не угасала. Влекли новые места и те, где я когда-то побывал.
   Недавно я совершил месячный круиз по Средиземному морю и прилегающим к нему морям. Долго сомневался, врачи разводили руками - менять климат с больным сердцем?! Талисман молча смотрел на меня: поезжай, я с тобой! И вот я бегаю по Варне, любуюсь минаретами и шумными базарами в Стамбуле, поднимаюсь в Афинах на вершины Акрополя, любуюсь красотами Барселоны, брожу по суровой  Мальте, прохожу через строй собак в Сицилии - нет ли наркотиков, отдыхаю на острове Корфу, а затем - Генуя, Неаполь с незабываемыми раскопками Помпеи, снова - в который раз - потрясают красоты Венеции (собор святого Марка), а в Риме я с группой туристов был удостоен аудиенции у Папы Иоанна Павла Второго в Ватикане. Когда Папа меня благословлял и пожимал руку, я ощущал на груди трепетное волнение моего талисмана (об этом круизе у меня есть любительский видеофильм). Вот и сейчас он стоит на моем столе рядом с часами, напоминая о неумолимом беге времени и о той незабываемой ночи, когда призывно мерцал огонек маяка и, казалось, звезды кружились бесконечным хороводом в бездонном южном небе.

МИМОЛЕТНЫЕ   ПОЦЕЛУИ
(продолжение)

   Незнакомка из Харькова - так она назвала себя. Хорошо помню весенний вечер, когда я шел в Большой театр, это был 1969 г.. В Москву, кажется, впервые приехал знаменитый Миланский Оперный театр Ла Скала. Ажиотаж вокруг гастролей был невероятный. Билеты распределялись на самом высоком уровне. Я все же достал - на «Аиду (отдал сестре) и на «Норму».
   Так случилось, что я шел на спектакль один, пробиваясь сквозь толпу жаждущих попасть на спектакль безбилетников. Мое внимание привлекла явно озябшая и усталая женщина, она стояла, прислонившись к стене недалеко от левой колонны. В ее позе, глазах читалось только одно - мольба. Как я потом узнал, она специально приехала из Харькова, несколько вечеров провела около входа и уже отчаялась попасть на спектакль.
   У меня был второй билет, я взял ее под руку, и мы вошли в театр. Впечатление от увиденного было грандиозным. Когда зазвучала ария Нормы «Каста дива» - я ее знаю с детства - на глаза навернулись слезы.
   Разговорились. Живет с дочерью, любит музыку, зовут Люба. Я пригласил ее в свой Центральный Детский театр. Долго разговаривали в моем кабинете, я рассказывал об Испании, откуда только что вернулся - Мадрид, Толедо, Севилья, Гранада, Кордова… Пригласил ее в ресторан пообедать. Было в ней что-то необъяснимо влекущее - сочетание простодушия, искренности и какой-то затаенной порочности. Но я быстро погасил возникшие флюиды.
   Вскоре она уехала. Были письма со словами благодарности. И вдруг  - раскрываю конверт, а в нем открытка с изображением обнаженной женщины  - она сохранилась до сих пор - и три слова: «Целую. Люблю.  Жду!»
   Воображение, вожделение разыгрались. Несколько дней я находился под впечатлением этих слов. А потом вспомнил Оскара Уайльда --"«лучший способ избавиться от искушения это поддаться ему», пошел на вокзал и уехал в Харьков, придумав какой-то предлог.
   Она не встречала. Но в гостиницу пришла, и мы испытали несколько часов восторга. На другой день она накормила вкусным обедом - украинки умеют готовить - и неожиданно заявила: «Все кончено. В гостиницу больше не приду.» Как известно, понять логику женщины невозможно. Я сердился, убеждал, возмущался - и сразу же уехал в Москву, ругая себя за непонятный, чужой, бессмысленный порыв, который следует как можно скорее забыть.
   Прошло несколько лет. Вдруг письмо из Израиля: «Это я, Люба.  Дочь вышла замуж, и мы уехали в страну предков ее мужа.» В конце - приписка: «все помню, целую, люблю.» Был адрес, но я не ответил.
   Минули годы, и снова письмо. На этот раз из Германии - «собирались в США, не удалось, обосновались в Берлине».  Адрес - и та же приписка.
   Затем пришло еще одно письмо, на которое я также не ответил. Никакого желания вступать в переписку не было, и вообще весь этот нелепый эпизод давно позабыт. Ведь прошло тридцать лет со дня нашей первой встречи у театра.
   И вдруг… Совсем недавно, 9 мая этого года, в День Победы - звонок: «Это я, Люба, звоню из Берлина, поздравляю, как здоровье, скучаю, целую, люблю.»
   Какая-то мистика - снова эти слова. Я ответил : «Приезжай!», на что последовало загадочное: «Быть может…»
«Квен сибо» - как говорили древние греки…

POST SCRIPTUM

   Несколько дней назад я ожидал своей очереди в приемной у врача. Рядом сидела женщина примерно дважды бальзаковского возраста, даже при пристальном взгляде трудно было представить себе  ее былую привлекательность. Она стала жаловаться на нездоровье, на трудную жизнь. Чтобы подбодрить ее, я шутливо сказал: «Не унывайте, все Ваши главные романы еще впереди» - и пошел к врачу.
   Сегодня неожиданный звонок: «Извините, Вы меня помните? Мы ожидали приема врача. Мне так захотелось услышать Ваш голос, снова увидеть Вас, что я попросила карточку и списала Ваш телефон. Мне хочется сказать, что я Вас…»
   Я в ужасе положил трубку, чтобы не услышать снова мистические слова - а они, мне показалось, могли прозвучать - да простит Бог мою бестактность!
   Кстати, для непосвященных: Марина Цветаева написала три пьесы о Казанове - молодом, средних лет, и уже в старости. Уверяю, я на него совершенно не похож - ни внешностью, ни внутренним содержанием, ни своим отношением к женщинам. Тем более, сейчас мне много лет, и какая магия влечет их ко мне - понять не могу. А ведь влечет… До самозабвения, до огромной любви, до безумия - но это уже сюжет для новой новеллы.

Николай Путинцев (Москва). Специально для журнала "WWWoman"

Copyright © WWWoman 1998-1999

Вернуться на главную страницу  журнала
Вернуться в оглавление рубрики "Интимный дневник"



Rating@Mail.ru